обойдутся вежливо и внимательно, несмотря на то, что вы воевали с нами. Там вы обязательно получите

нужный вам товар, а когда дома его развернете, то найдете в упаковке записку, где будет сказано: “Надеемся, что

наш товар вам понравился. Просим вас и впредь быть покупателем нашего магазина”. А у вас в такой записке

будет сказано: “Надеемся, что вы никогда больше не появитесь в нашем магазине и оставите нас в покое”.

Собрание опять грохнуло смехом, и это было странно. Над чем же они смеялись? Я сказал:

— Но у вас даже записку поленятся вложить в упаковку. У вас даже упаковки на товаре не будет и даже

самого товара. У вас просто отвернутся за прилавком от покупателя, выжидая, когда он выйдет из магазина. С

такой торговлей вам давно пришла пора начисто разориться, закрыть ее и пригласить к себе умеющих торговать

из других стран.

Опять мои слова покрыл смех. А секретарь райкома сказал:

— Однако мы не разоряемся и не закрываемся. Торговый оборот в нашей стране из года в год

увеличивается. Экономика крепнет и развивается. Уровень жизни населения растет как никогда. Чем вы это

объясните?

Я ответил:

— Очень просто. Где-то у вас есть большая центральная казна, в которой скопились богатства еще с тех

времен, когда у вас в России умели кое-где работать в полную силу. За счет этих накоплений и покрывались

нехватки вашей теперешней работы и вашей теперешней торговли. Но разве может без конца такое длиться,

когда затраты есть, а поступлений нет? Вместо них все новые и новые долги. Нет, оно не может без конца

длиться. Оно длилось до этого года. И вот наступил конец. Запасы в вашей главной казне на исходе. И в

будущем году уже никто не покроет недоработанное вами на земле и в торговле. В будущем году вы окажетесь в

долгу у самих себя. Наступит крах. И только какое-нибудь чудо может вас еще спасти. Не знаю, какое чудо.

Нужно, чтобы с неба упали к вам те доходы, которые вы упустили в своей торговле, и тот продукт, который вы

не вырастили, оставляя многие свои земли пустыми и работая на остальных землях в четверть силы. Но с неба

теперь такие вещи не падают. Значит, в будущем году вашу Россию постигнет голодная беда. Придется мне

прийти к ней на помощь и принести из глухих финских лесов и болот хлеба, масла и свинины.

Я говорил им это, а они смеялись, повернувшись на своих скамейках больше ко мне, чем к столу. Не

знаю, чему они смеялись. Я говорил им самые горькие истины. Им бы ужаснуться, присмиреть и

пригорюниться перед подстерегавшими их злыми невзгодами, а они смеялись, беззаботные, здоровые и сытые,

обратив ко мне темный загар своих лиц, дополненный веселым блеском глаз и зубов, смеялись так, будто я не

гибель им предрекал, а рассказывал забавные анекдоты. Грозя им страшной судьбой, я видел обращенные ко

мне отовсюду растянутые в смехе рты, мужские и женские, молодые и старые, красивые и некрасивые. Даже

детские рты вплетали свой звонкий смех в общий веселый гул, издаваемый ртами взрослых. Секретарь райкома

спросил меня сквозь этот гул:

— Это у вас точные сведения относительно голодной беды?

Я ответил:

— Да, точные.

— От кого вы их почерпнули?

— Ни от кого. Это мои собственные наблюдения. Я сам давно разглядел, что все у вас держится на

пределе. Вы расходуете остаток, за которым уже ничего не остается. Вот я прошел по вашей России, и, чтобы

накормить меня на этом пути, было выложено последнее. Где я прошел — там осталась пустыня. И у вас в

колхозе тоже я произвел изрядное запустение за три дня. После меня вам уже не подняться. И без того у вас в

жизни все шло с каким-то крутым креном, вот-вот готовое упасть. Я добавил вам крена. Непонятно, на чем вы

еще держитесь. Непонятно, почему на ваших полях растут хлеба. Они не должны расти у людей, думающих

больше об отдыхе, чем о труде. Они сами выросли на ваших полях, без вашего участия, потому что такая земля

не может не родить, если даже к ней не приложатся руки человека. Откуда у вас такое большое стадо? Не

должно быть у вас такого стада. Не может быть у вас такого стада. Вы говорите, что оно самое крупное в

районе. Оно собрано сюда со всего района, со всей области. Со всей России оно собрано сюда на то время, пока

здесь находился я. Зато все остальные колхозы в России давно разорились. Но и вашему приходит конец.

Председателя вашего снимут. При нем колхоз поднялся, но его все-таки почему-то снимут, а вместо него

поставят другого, при котором колхоз покатится вниз. И это непременно будет сделано, потому что таков закон

вашей страны, где ни в чем нет постоянства. Лошадей от вас возьмут, и вместо них заставят вас нанимать где-то

тракторы, которые опоздают распахать вашу землю. Вместо ржи, картошки и капусты вас заставят посеять

какие-то две новые, непривычные культуры, которые у вас не вырастут. Поля ваши опустеют, а дом отдыха

разорит вас вконец. И останется у вас денег только на белку и свисток.

Я говорил им это, полный участия к их горькой судьбе, а они смеялись. Ну и смеялись же они над моими

словами, в которых я выкладывал им истинную правду. Скамейки трещали от их смеха. Ладно. Не стал я

больше им ничего говорить. Пусть погибают, если не хотят внять голосу здравого рассудка.

Закончил разговор секретарь райкома. Он сказал мне спасибо от имени собрания за интересную беседу и

добавил, что мы еще продолжим ее вечером в клубе. Как бы не так! Я взглянул на часы. О, перкеле! Теплоход

опять ушел без меня. Пока я просвещал их, стоя к реке спиной, он успел пройти мимо. Секретарь продолжал

говорить, вызывая новый смех. Я прислушался. Он надеялся, что я и днем не откажусь присоединиться к их

компании и отобедаю вместе с ними. Уж как-нибудь они наскребут один обед из шести деревень.

Насчет отобедать — это он, конечно, неплохо ввернул. Это было, пожалуй, самое дельное, что он сказал

за все время. Случается так, что и секретари райкомов говорят у них иногда дельные вещи. Вот и этот секретарь

тоже изрек вполне разумную мысль. На всякий случай я кивнул ему в ответ и сказал: “Благодарю”. Но про себя

я колебался насчет присоединения к их компании. Конечно, обед стоил того. Но надо было еще сообразить, как

потом от этой компании отсоединиться, чтобы без помехи уйти на пристань.

Секретарь тем временем еще кое-что сказал собранию. Ему, конечно, надо было успокоить людей,

которым я так убедительно раскрыл глаза на их горькое будущее. И, делая вид, что никаких моих предсказаний

о подстерегавшем их крахе не было, он заявил, что дела этого колхоза идут в гору. И люди не возражали ему,

делая вид, что так оно и есть, бог с ними. Он похвалил их за отличную работу, и людям, как видно, было

приятно слышать его похвалу. Он сказал, что им и впредь нельзя ослаблять усилия, если они хотят сохранить за

собой славу передового колхоза, и собрание ответило ему утвердительным гулом. Напоследок он объяснил им,

что все они, славные труженики села, выполняют в своем колхозе не просто обычный крестьянский труд, а

нечто более значительное. Самоотверженно трудясь, они увеличивают экономическую мощь своего

социалистического государства, стоящего во главе других социалистических стран, и этим способствуют

укреплению мощи всего социалистического лагеря. А мощь социалистического лагеря, противостоящего

лагерю воинствующего империализма, является гарантией мира во всем мире. Таким образом, своим

повседневным колхозным трудом они вносят крупный вклад в дело мира между народами.

Так он растолковал им смысл их труда, увязав его с политикой. Да, он умел, конечно, это делать. И, может

быть, люди для того здесь и собирались, чтобы лишний раз услыхать подобное толкование и через него яснее

определить свое место и значение на земле. В Кивилааксо никто не приходил с таким толкованием. Мои соседи