складывалось у меня на этот раз.

Встречные люди не заговаривали со мной. И у меня тоже не было особенного желания затевать с ними

разговоры. О чем стал бы я с ними говорить? Все было ясно для меня теперь относительно России. Я знал ее

всю насквозь и не нуждался в том, чтобы мне еще что-то в ней показывали и объясняли. И, кроме того, я не

намерен был больше останавливаться и сбиваться с пути. На этом пути меня ждала моя русская женщина,

готовая отправиться со мной в мою далекую родную Суоми. Зачем стал бы я томить ее новым долгим

ожиданием? И я шагал прямо к ней, несмотря на дождь, который, правда, все заметнее давал себя знать.

Никто не заговорил со мной. Людям некогда было заговаривать. Они торопились по своим делам, и

постепенно их все меньше оставалось на улице. Дождь заставлял их торопиться и прятаться под крыши. Он все

усиливался. Пришлось и мне кинуть взгляд по сторонам. Как раз в это время я проходил мимо низенького

продолговатого здания, на котором было написано: “Кассы”. Двери здания были распахнуты, пропуская внутрь

прохожих, убегающих от дождя. Я тоже вошел внутрь и стал у стены возле двери.

Это был большой светлый зал, где люди сидели на скамейках вдоль стен, обложенные разными

походными узлами, рюкзаками и чемоданами. Некоторые стояли, толпясь группами посреди зала и громко

толкуя о всяких дорожных делах. Стояли и шумели больше молодые люди — парни и девушки, одетые в

походные штаны и куртки. Они перекликались также с теми из своих товарищей, которые занимали места в

очередях перед билетными касса ми в конце зала. Все они собирались куда-то плыть от этой пристани по своей

знаменитой реке Волге и в разговоре называли разные города.

Но меня не интересовали их города. И я никуда не собирался плыть по их реке Волге. Мой путь лежал по

твердой земле и начинался от вокзала. Дождь, правда, замедлил мой путь к вокзалу, но, кажется, ненадолго. За

широкими окнами зала позади тучи, льющей дождь, уже виднелась полоса неба посветлее. Значит, мне

оставалось потерпеть еще какие-то минуты, а там я снова мог двинуться к вокзалу.

Я стоял у стены справа от входа. А вправо от меня тянулась вдоль стены широкая скамейка с высокой

спинкой, достававшая до очередей у касс. Она тоже была полна людьми и поклажей. Здесь теснились мужчины,

женщины и дети всех возрастов. Ближе ко мне сидела группа девушек в штанах. Их туго набитые рюкзаки

лежали перед ними на полу, а сами они, сблизив головы, обменивались какими-то своими девичьими секретами.

Стоя рядом со скамьей, занятой девушками, я разглядывал сверху их пышноволосые головы, такие

разные по цвету — от белокурых до черных — и по-разному причесанные. Были среди них и коротко

подстриженные волосы, и завитые кольцами, и плотно закрепленные заколками, и заплетенные в косы,

собранные узлом, и просто схваченные лентой у затылка в один тугой хвост.

И только самые черные, отливающие синим цветом волосы не были ни приглажены, ни стянуты, ни

собраны в узел. Они свободно раскинулись на все стороны своими тяжелыми прядями, вздымаясь и ниспадая

густыми сплетениями черных каскадов, наподобие морских волн, застигнутых в непроглядной темноте ночи

злым вихрем, который налетел на них внезапно и, сломав их размеренность и плавность, вобрал в свой

водоворот. Что-то знакомое напоминали мне эти буйные черные волны. Где-то я уже встречал у них в России

такие. Удивляться этому, конечно, не приходилось, потому что проехал я по России немало и видел сотни

разных причесок. Среди них вполне могли мелькнуть прически, схожие по черноте и дикости с этой.

Но что мне было до всех этих причесок? Пусть они выглядели красиво, составляя вместе живой, пестрый

цветник, но очень уж явно проглядывала в них легкость и неосновательность, способная уступить первому же

дуновению ветерка. Не интересовали меня их прически. Только одна прическа на свете могла меня

интересовать. Она состояла из густых темно-коричневых волос, аккуратно зачесанных назад и собранных на

затылке в большой, тяжелый узел. Вот в них действительно была строгая и красивая основательность, не

склонная к легким переменам. И, думая об этой прическе, я снова кинул взгляд на окна. Дождь за ними,

кажется, понемногу затихал. Скоро можно было трогаться дальше. Я провел расческой по своим еще не

успевшим высохнуть волосам и оттолкнулся от стены.

Но прежде чем выйти в открытые двери, я слегка отступил к середине зала, чтобы разглядеть лицо

черноволосой девушки. И странное дело: лицо ее тоже показалось мне знакомым. Так много у них лиц в России,

что все не могут быть разными. Вот и встречаются похожие лица. И пока я медлил, пытаясь вспомнить, где я

встречал похожую на нее девушку, она тоже скользнула по мне взглядом, не переставая, однако, разговаривать

со своими подругами, и снова обратила ко мне свои крупные черные глаза, тоже как бы припоминая что-то. Не

знаю, что ей понадобилось припомнить. Чтобы не мешать ей в этом занятии, я направился к выходу. Но в это

время она сказала мне громко:

— Здравствуйте!

Я остановился. Да, это она мне сказала! И не только сказала, но даже встала с места и двинулась ко мне,

протянув руку. Ее подруги тоже встали, глядя на меня с любопытством. Среди них она была самая рослая и

дородная. Протянув мне руку, она еще раз повторила:

— Здравствуйте, товарищ Турханов.

И тут я узнал ее. Вот кого, оказывается, сюда занесло из далекого Ленинграда. Это была Варвара Зорина,

та самая, у которой так невесело складывалось дело с длинным Никанором Антроповым. Я пожал ей руку и

кивнул остальным девушкам, обратившим ко мне загорелые, глазастые, красивые лица. Они ответили мне тем

же. Варвара сказала:

— И вы здесь. Далеко едете?

Я ответил:

— Нет, не очень далеко. Домой.

Она понимающе кивнула:

— А-а. Значит, уже посмотрели.

— Что посмотрел?

— Как что? Канал я имею в виду.

— Какой канал?

Она удивленно покинула вверх черно-синие брови:

— А какой же тут еще может быть канал, кроме Волго-Дона?

— Волго-Дона?

— О-о, я вижу, вы о нем даже не знаете. Куда же вы ездили?

— Я тут в колхозе одном был.

— А-а. Так вас только колхозные дела интересуют?

— Нет, почему же? Меня все интересует. Я уже много кой-чего посмотрел. Такая у меня цель: посмотреть

Россию, чтобы потом рассказать о ней финнам.

Так я ей ответил, хорошо помня, чем тут можно тронуть их сердце. И, тронутая моими словами, она

сказала с сожалением в голосе:

— Как же вы канал упустили? Ведь это же самое крупное наше сооружение последних лет! Или у вас

время свободное истекло?

— Нет, не истекло.

— А сколько у вас еще осталось?

— Чего осталось?

— Ну… дней свободных, что ли?

— А-а. Дней? Мало. Десять…

У меня, конечно, их оставалось больше. Но я чуть убавил. Не знаю, зачем я убавил. Просто так. Взял и

убавил. Пора было трогаться к вокзалу, чтобы не упустить поезд на Ленинград. В открытые двери видно было,

что дождь уже затихал. Но тут она вскричала:

— Как! Десять дней? Да вы что, смеетесь? Деньги есть у вас?

Я не понял, почему ее вдруг заинтересовали мои деньги, но ответил:

— Есть…

А она сказала торопливо:

— Давайте сюда скорее. Вы в каком классе хотите: в первом или втором? Первый — сто двенадцать,

второй — восемьдесят четыре. Давайте на всякий случай сто двенадцать. Да быстрее вы со своим бумажником!

Ох, как он копается! Там наша очередь уже подходит. Не понимаю, как это можно — побывать на Волге и не

увидеть канал! Вы же потом всю жизнь об этом жалеть будете. Вас попросят рассказать, а вы не сможете. Ведь

это же стыд сплошной! Да скорее вы, ради бога! Василий уже у кассы.