за ними по пятам, чтобы пресекать все такие их попытки. Но не везде это удавалось. И не удалось финнам

также спасти свой славный северный город Рованиеми. Его тоже предали огню и разрушению наши доблестные

братья по оружию, гостившие в нем три года.

Такое привиделось мне на далеком финском севере в те дни, когда автомат еще болтался у меня на шее.

Но даже и после того, как я сдал автомат, мне продолжали видеться всякие чудеса. На своем пути домой я

заночевал в деревне Хиеккала, отдав за ночлег и пищу свое двухнедельное солдатское жалованье. Утром я

услыхал шум в том конце деревни, где жили рабочие каменоломни, и прошел туда. Шум был поднят по поводу

зарытых ночью в старом карьере шести ящиков. У рабочих еще с вечера вызвала подозрение военная машина с

непонятным грузом, заехавшая на двор ленсмана. Ночью она отправилась дальше, но рабочему из крайнего

домика показалось по звуку, что машина не ушла прямо по большой дороге, а свернула к старому карьеру.

Утром он сказал об этом кое-кому из своих товарищей, и они поковыряли там ломами и лопатами среди камней

и песка.

1 К а н н а н л а х т и — Кандалакша.

И вот плоды их стараний лежали перед нами. Это были шесть продолговатых ящиков, сколоченных из

толстых сосновых досок и обернутых в картон. Три из них были вскрыты, показывая людям содержание своего

нутра: минометные стволы, мины, пистолеты и карабины русского образца. Хмурый сухощавый ленсман стоял

тут же, но не он вершил суд, а над ним произносили приговор местные рабочие, взявшие его под арест. Кто-то

из крестьян сказал не очень уверенно:

— Это же от русских спрятано на случай новой войны с ними!

Но рабочие дали на это такой ответ:

— Вот мы и постараемся, чтобы не было больше войны с ними. Не будет оружия — не будет работы

провокаторам. А значит, и не будет войны.

Такие вещи видел я в Суоми на своем пути домой и порой даже не знал, верить мне своим глазам или не

верить. Все пошло кувырком в Суоми после войны. Но нельзя сказать, чтобы много было огорченных этим. Нет,

не много. Вот что было удивительно.

26

И скоро наступил наконец тот невеселый ноябрьский день, когда я вошел в свой собственный новый дом

на тихом берегу Ахнеярви. Айли была дома. Где она еще могла быть?

Ее нацистские кавалеры уже покинули Суоми, спасаясь не только от русского, но и от финского гнева. Не

с кем ей было теперь проводить время. Пришлось вернуться домой и ждать меня. Подойдя ко мне, она сказала:

“Здравствуй, Аксель” и хотела обнять. Но я, уклонившись от ее рук, сел на стул и откинулся на спинку, вытянув

ноги вперед, чтобы не дать ей подойти близко. Она поняла это и сказала:

— Я очень виновата перед тобой, Аксель. Но ты прости. Больше это не повторится. Просто мне стало

очень тоскливо по тебе…

Я ответил:

— Тоскливо тебе, может быть, и стало, только не по мне.

— Это больше не повторится, Аксель.

Она подошла ко мне сбоку. От нее пахло дорогими духами. Ногти на ее руках были сделаны узкими и

длинными и выкрашены в красный цвет. Губы тоже были тронуты красной помадой, но она обтерла их платком,

когда я вошел, имея в виду поцеловать меня. Она и сбоку, кажется, собиралась повторить попытку меня обнять,

и, чтобы удержать ее от этого, я спросил:

— Муставаара здесь?

Она не стала меня обнимать, но заговорила с большой готовностью:

— Нет. Он в Хельсинки. Он целый год жил в тех краях после того, как из России вернулся. Он был

начальником лагеря русских военнопленных где-то на Ханко или возле, не знаю. А теперь он за границу

собирается уехать.

Она думала смягчить мое сердце своим сообщением о том, что он жил от нее далеко и теперь собирается

уехать еще дальше. Но меня это не смягчило, и я сказал сердито:

— Черт его принес к нам опять! Не догадались его отправить на тот свет русские партизаны.

Она промолчала, чтобы не сердить меня. Но это было для меня все равно. Дело было не в том, чтобы

сердить меня или не сердить. Дело было в том, что я опять оказался на свете один. Уходя на войну, я надеялся,

что это будет моим последним испытанием в жизни и что этим закончатся мои испытания. Но прошла война —

и снова им не виделось конца. Снова я выходил на дорогу жизни один. Для кого-то жизнь после войны стала

радостнее, чем она была до войны, потому что он вернулся в семью, по которой испытал тоску в разлуке. Все

становится человеку вдвойне дорогим и милым в семье после разлуки с ней. А я не вернулся в семью. Моя

Айли постаралась повернуть все дело так, что у меня не стало семьи. Слишком длинными показались ей три

года, в течение которых пропадал на фронте ее молчаливый муж. А нацистские офицеры выглядели слишком

красивыми молодцами в своих сверкающих мундирах по сравнению с ее сереньким, невзрачным мужем.

Конечно, ее не убыло оттого, что после многоопытных рук Рикхарда Муставаара к ней прикоснулись еще

две или три пары мужских рук. Но я уже не мог прикасаться к ней после этого. К ней прикасались руки тех, кто

убил моего Илмари Мурто. Они не принесли счастья в нашу страну, эти руки. Они принесли нам кровь и горе. Я

сказал ей:

— Ты мне в той комнате постели. Я очень устал. И у меня привычка теперь размахивать во сне руками. В

окопах привилась.

Она поняла, что это значит, но не стала мне возражать, не стала упрашивать. Она только сказала:

— Что же ты нервы свои не сберег? Но ничего. Дома все это пройдет.

И она постелила мне в соседней комнате. Для этого ей пришлось несколько раз пройти мимо меня с

бельем, одеялом и подушками, и каждый раз она обдавала меня запахом дорогих духов. При этом она делала

вид, будто так и надо, будто вполне естественно для супругов лечь порознь в первую же ночь после трехлетней

разлуки. Она даже напевала что-то про себя, устраивая мне отдельно постель в соседней комнате. А я сидел и

ждал. Я даже не спросил, откуда у нее такой яркий шелковый халат. Она сама догадалась пояснить, сказав, что

Гуннар Линдблум нашел ей место личного секретаря у одного состоятельного торговца тканями и деревянной

обувью в Корппила. Она служила у него полгода. Но сейчас он за границей. Бежал от русских. Они хотели

судить его за участие в укрытии оружия. Они нашли у него целый склад.

Потом она стала раздеваться и сделала это так быстро, что я не успел подняться с места, как она уже

стояла у своей постели голая, в одних чулках, повернувшись ко мне спиной. Я даже задохнулся — так это было

неожиданно. И сердце у меня усиленно заколотилось, когда я опять увидел все то красивое, гибкое и упругое,

что когда-то вскружило мне голову. А она обернулась ко мне и, должно быть, догадалась, что во мне творится,

потому что губы ее сложились в улыбку и дрогнули крылья ноздрей, а в глазах мелькнуло торжествующее

выражение. Однако длилось это у нее один миг. Сделав тут же вид, что не замечает моего волнения, она уселась

на край постели ко мне лицом и начала стягивать с ног тонкие чулки, высоко поднимая колени. Но я уже не

смотрел на нее, спешно направляясь в свою комнату.

Сон долго не приходил ко мне в эту ночь. Мысль о том, что лежало там под одеялом, в соседней комнате,

нежное и благоуханное, заставляла меня ворочаться и вздыхать.

С каких пор взяла она себе в привычку ложиться без нижнего белья? Какую выучку прошла она тут без

меня за три долгих года? Она тоже не сразу заснула и даже вставала дважды, включая свет. Первый раз она

подошла к открытой двери моей комнаты и постояла немного, вздохнув напоследок так громко, что нельзя было

ее не услышать. Вздохнув, она сказала как бы про себя: “Бедный Аксель. Я так виновата перед тобой, так

виновата…”. И, сказав это, она прислушалась, но кончила тем, что вернулась в постель. А второй раз она,