кажется, ушиблась или прикинулась ушибленной. Во всяком случае, она поплакала немного, затихая

временами, чтобы прислушаться. Но я не встал и даже не подал голоса, чтобы ее утешить.

Только одну ночь провел я в своем новом доме после войны. Больше мне там нечего было делать. Утром

я взял инструменты и ушел в свою старую маленькую хижину, на которую теперь уже никто не мог оспаривать

моего права. Но, бог мой, какой вид она имела! Она вся как-то осела на один угол, где соединялись бревна

задней и боковой стен. И этот угол стал гнилым, совсем гнилым. Должно быть, крыша пропускала на этот угол

воду еще во времена отца, и хотя Илмари после того обновил над ним крышу, однако угол этот уже не мог снова

стать здоровым углом. Перенеся от непогоды то же, что и все другие стены, он разрушился раньше их. Он стал

настолько трухлявым, что заостренный кол вошел внутрь хижины, когда я ткнул им с размаху в этот угол.

Но я сделал все, что мог, стремясь вернуть свой родной дом к жизни. Я разобрал дровяной навес, тоже

подгнивший у основания, и пустил самые крепкие из его досок на обшивку больного угла хижины. А два

верхних продольных бревна от навеса оказались вполне пригодными к тому, чтобы подпереть ими хижину с

этого угла. Потом я протопил печь, которая, должно быть из экономии, выпускала в трубу только одну половину

дыма, а другую половину оставляла про запас внутри хижины. Это показало мне, что для жилья мой родной

дом уже не годится, по крайней мере на зимнее время. И все же я попробовал усидеть внутри него, глотая всю

горечь и сырость, которыми он меня угощал, а наглотавшись их вдоволь, вышел наружу. Но вышел не затем,

чтобы покинуть свой дом, а затем, чтобы перенести в него из нового дома свои остальные вещи.

Мне следовало поторопиться с этим, пока Айли была одна. Я не поторопился и упустил удобное время.

Огибая дачу Муставаара, я увидел мелькнувшую впереди легковую машину. Она пришла к озеру от усадьбы

Сайтури и, сделав поворот возле дачи Муставаара, приблизилась вдоль берега озера к моему новому дому. Она

уже остановилась, когда я обогнул дачу Муставаара, и Улла Линдблум уже несла свои полные груди к моему

крыльцу, на котором с улыбкой на лице стояла Айли, раскинувшая руки для объятий.

Но я все-таки прошел в свой дом и даже поклонился Улле Линдблум, которая милостиво протянула мне

руку в замшевой перчатке и сказала:

— Что это вы таким букой глядите, Аксель? Или не рады возвращению к своей очаровательной хозяйке?

Жена ваша — прелесть. Она обворожила все наше общество. Вы должны гордиться такой женой. А вы даже не

даете себе труда понять, каким сокровищем владеете. Неблагодарный вы! Вам на руках ее носить надо!

Она всегда очень много и быстро говорила, эта цветущая, круглолицая Улла, у которой рядом с румянцем

щек вся остальная кожа лица и шеи была нежная и белая как молоко. Она любила много говорить еще и потому,

что это позволяло ей показывать людям свои красивые белые зубы в окружении накрашенных губ. А кончив

говорить, она обыкновенно оставляла свой рот приоткрытым, чтобы продлить для собеседника приятное

зрелище. Моя Айли, как я заметил, тоже усвоила эту манеру приоткрывать без надобности рот для показа своих

зубов, хотя он у нее и в закрытом виде был не менее красив. Но одинаковые манеры и похожие платья не делали

их самих похожими друг на друга. И тем не менее миловидны они были обе, несмотря на разницу в полноте,

цвете волос и кожи. Каждая из них сохраняла свое, не подавляя своей миловидностью другую, а скорее даже

дополняя ее. Уж не потому ли Улла и выбрала мою Айли себе в подруги?

Но не мне было разбираться во всем этом, ставшем для меня чужим. И не ей было давать мне советы по

поводу Айли. Я сказал:

— Найдутся руки посильнее моих, чтобы ее таскать.

Улла вызывающе вскинула голову, рассыпая на обе стороны от нее свои белокурые волосы, и сказала,

отворачиваясь от меня.

— Видно, что и вас коснулись всякие вздорные слухи. А вы бы меньше им верили. Они неизбежны там,

где у мужа красивая жена, смею вас уверить.

— Да, неизбежны, как и всякие черные опасности, о которых нейти Улла не может не знать.

Так я ответил ей, намекая на фамилию Муставаара. А она сказала пренебрежительно:

— О, господин Муставаара с его солидными знакомствами в международных сферах стоит вне упреков.

И общение с ним, даже косвенное, для некоторых вообще незаслуженная честь…

Тут она обернулась к Айли, сказав ей:

— Кстати, ты знаешь, бедный Рикхард! Вот они где сказываются, наши трудные времена, когда марка без

конца падает и падает в цене. Ему необходимо как можно скорее уехать, а денег на океанский теплоход

недостает. Подумай только: поступило требование привлечь его к суду за жестокости в лагере. И от кого

поступило? От имени финских рабочих и крестьян. Какая нелепость, правда? Это же были русские! Они по

заслугам получали. За войну против финнов. И вдруг финны — в их защиту. Абсурд! И вот надо ехать, а денег

нет. Россия поглотила все его сбережения. И теперь он временно поет в ресторане “Балалайка”. Но как он поет!

Ай-ай-ай! Это что-то божественное!

Я не стал вмешиваться в их разговоры и, чтобы легче было дождаться их отъезда, выкурил подряд две

солдатские сигареты. Я привык это делать в трудные моменты окопной жизни. Не то чтобы мне нравилось

курение, а просто непривычная возня с табачным дымом помогала мне на время отвлекаться от чего-нибудь

неприятного. И тут я тоже отвлекся на то время, пока Айли готовилась к отъезду в Алавеси. А когда они уехали

наконец, я принялся укладывать в чемодан одежду и некоторые мелкие вещи.

Среди мелких вещей был также мой пуукко, ждавший меня три года. Но его я не стал класть в чемодан.

Ему я готовил другое назначение, для чего тут же наточил его немного на бруске. Собрав чемодан, я оставил

Айли нужную записку и отнес свои вещи к Орвокки Турунен, у которой муж вернулся с фронта без руки, а зять

совсем не вернулся, оставив ее младшую дочь вдовой.

К Арви Сайтури я не собирался заходить, но он сам окликнул меня из своего сада на моем обратном пути

от Орвокки. Я остановился. Как-никак он тоже был для меня в некотором роде своим человеком. Кто, как не он,

торговал меня еще в далеком детстве на человечьем рынке? И позднее не он ли научил меня заменять отдых

работой в промежутках между другими работами? Я остановился, а он легко перескочил забор и подошел ко

мне, протягивая руку, чего не делал никогда раньше. Рука у него была крепкая, сухая. И сам он был сухой и

крепкий, готовый жить еще очень долгие годы, несмотря на свои полсотни лет. Окинув меня взглядом из своих

узких глазных щелей, подпертых со всех сторон морщинами, он сказал:

— Ну, как? Отвоевался? Живым ушел? Руки, ноги целы? Молодец. Мне тоже повезло. Но могло быть

хуже. Да. Зато я понял, что помогло им повернуть исход войны. Довольно было увидеть в деле одного из них,

чтобы понять, как выглядел весь их фронт на трех тысячах километров. Мы дешево отделались — вот что я

тебе скажу. Не то будет нашим союзникам. О-о, лучше бы им на свет не родиться. Но это их дело. У нас хватит

своих забот. Я тебе вот что хотел сказать. У меня сейчас два переселенца работают. Одному срок на рождество.

Можешь гулять до его ухода. Но если хочешь, приступай хоть завтра. Тебя я в любое время возьму, чтобы дать

тебе отработать свой долг.

— А если я деньгами выплачу?

— Деньгами? Ты хитрый! Я так и понял, когда получил твои две тысячи солдатские. Но что мне теперь в

той сумме? Я работой хочу получить.

— С вашего разрешения, хозяин, я выплачу деньгами.

— Вот как! Деньгами все-таки? Твое право, конечно. Увеличить сумму не в моей власти, хотя ей теперь