их по именам, и я запомнил бы их, если бы они сидели там, где сидели. Но они были не из тех, кто способен

долго усидеть на месте. И стоило им побывать обоим хоть секунду у меня за спиной, как я снова переставал

знать, который из них Эйно и который Рейно.

Они недавно появились дома. Весна прервала их работу на лесных заготовках недалеко от Суомуссальми.

И туда они опять собирались вернуться после того, как просохнет земля. Попутно им предстояло запахать и

засеять свой участок, который они постепенно приобретали в собственность у господина Карки. Я поел у них за

столом горячей толченой картошки, в которую было накрошено соленое мясо, и запил ее молоком. А когда

передо мной поставили кружку кофе с теплой ржаной лепешкой, я спросил братьев, что нового в Туммалахти.

Эйно или Рейно ответил мне, что ничего нового нет в Туммалахти. А Рейно или Эйно добавил:

— Только поселились тут еще двое переселенцев за озером.

Эйно или Рейно сказал, что Майя Линтунен вышла замуж за инвалида войны. А Рейно или Эйно добавил:

— Но зря вышла. Парню было под сорок и выпивать любил. Вот и попал под нож спьяну в Саммалвуори.

Но ребенка успел ей сделать.

Эйно или Рейно сказал, что теперь она и сама не рада, что поторопилась выйти замуж. А Рейно или Эйно

добавил:

— Поторопилась, думала, никто другой уже не возьмет ее — вдову с двумя детьми. А теперь плачется: с

тремя-то еще меньше надежды.

Я спросил их насчет Юсси Мурто, и они вместе рассказали мне такое:

А Юсси Мурто живет одиноко, как медведь, и все о чем-то думает. Кто его знает, о чем он думает. В

середине зимы тут проезжали иноземные господа. Попросились у него ночевать. Они сказали ему, что

направляются дальше на север, чтобы поохотиться там на волков. Юсси говорит им: “Здесь тоже волков много.

Можете здесь поохотиться”. С ними переводчик был — канадский финн. Он перевел им его слова, и они как

рассмеются! Юсси спросил, почему его слова так развеселили их. Но они ему не ответили, только еще немного

посмеялись, утирая слезы. Тогда он сел в угол и молчал все время, пока они у него находились. Они обращались

к нему с разными вопросами, приглашали его закусить своей походной пищей, а он сидел и молчал, только

смотрел на них и слушал. Они легли спать, а он так и остался сидеть за столом в углу. И когда они утром

вышли, чтобы сесть в свои машины, он не встал с места и даже не кивнул им на прощание. Такой

чувствительный он к обидам. А в марте сюда наш парень приезжал с лесных заготовок. Он собирал подписи за

мир. Но Юсси не взял от него ни пера, ни бумаги и сказал: “Я был членом “Суоелускунта”. Парень ему говорит:

“Меня это не интересует. Мне важно знать, хотите ли вы мира”. А Юсси ответил: “Я предпочитаю отстаивать

мир другим, более верным способом”. Парень говорит: “Понятно. С помощью тех, кто вынюхивает у нас места

для военных баз под видом охоты на волков. Чем больше будет у них оружия и солдат, в том числе финских, тем

вернее установление мира на земле. Не так ли? В истории постоянно так и случалось: чем больше вооружалось

какое-нибудь государство, тем более мирно оно жило со своими соседями. А когда оно вооружалось по самое

горло, наподобие Гитлера, то наступала такая тишина на земле, как у бога в раю”. Сказав это, он повернулся и

ушел от Юсси прочь. А тот пошел за ним и с крыльца долго смотрел ему вслед, опять о чем-то думая. Он все

время о чем-то думает и никак не может додумать. Нам он говорит: “Непонятно, почему вас не осудили за

дезертирство и за нападение на охрану моста”. А мы ему: “Попробуй осуди. А Укко Пекка 1 на что?”

И, сказав это, Эйно или Рейно указал на ружье, висевшее под потолком рядом с шестами, на которые

были нанизаны дырявые няккилейпя. А Рейно или Эйно добавил:

— Но это его не убедило. Он говорит: “Укко Пекка ни при чем. Закон сильнее ружья”. Тогда мы ему

говорим: “А тебя почему не тронул этот закон? Как видно, нашлась на свете сила посильнее твоего закона”. И

опять он сидит и думает и даже с приятелями из своей бывшей организации реже стал встречаться.

Такое услыхал я от близнецов о последнем обитателе дома Илмари. Утром я навестил его, зайдя попутно

к Майе Линтунен. Как раз в это время ее новый ребенок ушибся, играя на полу. Входя внутрь, я порадовался

тишине в ее доме. Но это длилось не более четверти минуты, пока ребенок зашелся в крике. За это время Майя

успела заметить меня, оторвавшись от мытья пола в задней комнате, и даже сказать радостно:

— О, Аксель пришел! Ты опять странствуешь? Опять один? Соскучился и нас вспомнил, которые тоже

тебя не забывали? Это хорошо. Сейчас я…

Но тут ребенок, успевший за эти четверть минуты вдоволь запастись воздухом, принялся от него

разгружаться, выпуская его наружу с большим напором сквозь все свои звуковые устройства. Получился такой

концерт, от которого Майе стало не до приветственных слов. Она кинулась к ребенку, сделав мне ладонью знак

потерпеть минутку. Я тоже качнул ей в ответ ладонью, как бы говоря: “Ничего, потерплю”, и вышел за дверь.

Да, тронули ее тоже годы и заботы, эту работящую белокурую Майю Линтунен, которой так не повезло с

мужьями. Но все женское было еще при ней в полной мере, и ее круглые щеки не отвыкли наполняться

румянцем во время работы, как в самые юные годы. И если она мечтала выдать года через два свою старшую

дочь за молодого Юсси, то и сама еще могла стать хорошей женой для кого угодно, если бы не три девочки.

Одна из них колола дрова в сарае, одетая в старый отцовский пиджак. Я всмотрелся. Нет, это была не старшая,

но и она выросла порядочно. Я взял топор из ее худеньких рук и наколол сколько было нужно, а потом

продолжал свой путь.

Возле дома Илмари я сперва постоял немного. Мусти все еще был жив, но очень стар. Он узнал меня и не

залаял, потыкав мордой в мою ладонь. В задней части дома слышалась возня, и я понял, что Юсси работает в

1 У к к о П е к к а — «Старик Пекка», название типа ружья.

своей мастерской. Я вошел туда со стороны скотного двора, вбирая носом знакомые тяжелые запахи дубильной

кислоты и гнили. Он удивился:

— А ты зачем здесь?

— Так… Дело тут одно было. И вот проездом… Я ведь не работаю больше у Сайтури.

Он сказал: “А-а”, — и продолжал скоблить бычью шкуру. Работал он в майке, только спереди прикрыл

себя кожаным передником. Ну и руки же у него были, у этого Юсси! Он отрастил на них мускулы, пожалуй,

покрупнее и потверже, чем у отца. И ростом он был не меньше. Только мозги его работали совсем в другом

направлении. Он спросил меня:

— Надолго?

Я ответил:

— Нет. Сейчас уеду опять.

— На чем?

— А… есть тут подвода одна. Я попить зашел. У тебя вода есть в комнате?

— Да. Пойдем.

Он сбросил передник, ополоснул руки в бадье с водой, вытер их старым полотенцем и надел пиджак. В

передней комнате он указал мне на ведро, стоявшее на прежнем месте, а сам присел за стол, подперев ладонями

голову. Я зачерпнул воды и сделал вид, что пью, а сам водил глазами по комнате. Держа в руках ковшик, я

сказал:

— Все по-старому у тебя. Ничего не изменилось.

Он кивнул головой, ожидая, когда я напьюсь и уйду. Но я не сразу ушел, даже после того, как повесил

ковшик на место. Я постоял некоторое время перед кроватью, на которой умер его отец, и потрогал ее рукой. А

он все ждал, хотя и перестал на меня смотреть. Я взглянул на него сбоку и подумал, что в таком положении он

тоже очень похож на отца. И я даже ожидал, что вот сейчас он положит на стол свою огромную правую руку

ладонью вверх и взглянет на нее с укоризной, вспоминая какой-то очень отдаленный промах в своей жизни. Но

он не клал руку на стол. Как видно, ему не в чем было раскаиваться. Или он был уверен, что еще не совершал