двинулся последний раз через эти дороги, никто не спросил, почему я ушел, и никто не попытался меня

остановить, вернуть, принять в свою компанию. У каждого были свои дела, свои заботы, и в этих заботах не

было места для одинокого Акселя Напрасного.

32

В Хельсинки я не стал задерживаться и только немного прошелся туда-сюда в ожидании автобуса,

идущего в Ловизу. Улицы города давно освободились от снега, следуя велению весны. Солнце уже начинало

пригревать асфальт и камень. В порт прибыл первый иностранный пароход. На рынке появились тепличные

огурцы и свежий салат. Газеты заполнились объявлениями собственников дач. Рабочие приводили в порядок

свой летний театр.

Я не сразу догадался, что это театр. У него не было ни крыши, ни стен. Стояли только ряды деревянных

скамеек, у которых ножки были врыты прямо в землю. Я прошел за деревянный заборчик, чтобы просто так

посидеть на одной из этих скамеечек и съесть кусок хлеба с колбасой. Перед рядами скамеек была небольшая

впадина, за которой виднелся просторный травянистый склон скалы, сохранивший на себе кое-какие деревья и

кустарники. В левой части этого склона стоял небольшой деревянный дом, а за ним — баня.

На средней части склона строилось еще одно здание, очень похожее на мельницу. Но строилось оно как-

то странно. Одну половину мельницы уже возвели снизу доверху, даже крыша над этой половинкой была

установлена, а про вторую половинку почему-то забыли. При мне лошадь подвезла туда на телеге еще какие-то

бревна, плашки и доски, но они пошли на внутреннюю отделку мельницы. Дожевав свои припасы, я подошел к

рабочим поближе и сказал:

— Да. Вот она, война, где сказывается.

Они обернулись ко мне с удивлением, занятые сборкой частей дощатой лестницы, которой предстояло

пересечь наискосок всю внутренность мельницы. Один из них спросил меня:

— То есть как сказывается?

Я кивнул на их мельницу, выглядевшую так, словно от нее отсекли начисто одну половинку, и сказал:

— Разучились в окопах правильно строить. Про второй бок забыли. Или с материалом туговато? Бывает и

так.

Он все еще не мог понять, о чем я веду речь, а когда понял, расхохотался. И все другие работавшие с ним

тоже весело распялили рты. Наконец один из них сказал:

— Ты с какой планеты прибыл, приятель? Не видишь разве, что это театр?

— Театр?

— Ну да. Летний рабочий театр. Там зрительный зал, где ты только что сидел, а тут сцена.

— Сцена? Тут? Где только что лошадь прошла с телегой?

— Да. А это декорация. — И он у лазал на дом, баню, на мельницу, разрезанную надвое, и на живые

деревья с кустарниками. — Ты видел когда-нибудь комедию “Молодой мельник” писателя Лассила?

— Нет.

— Вот приходи смотреть, когда летняя погода установится.

— А кто хозяин этого театра?

— Хозяин? Да мы же и хозяева.

— Все вчетвером?

— Зачем вчетвером? Нас тысячи. Десятки тысяч. Все рабочие Суоми здесь хозяева. А ты кто такой, если

этого не знаешь?

— Я сельский рабочий.

— Но все же рабочий. Что же ты вроде как стороной по жизни идешь? Уже не первый год имеешь свой

театр и даже не знаешь об этом.

Положим, это он в шутку сказал насчет моей причастности к владению театром. Но все же его слова

стоили раздумья: так они были любопытны. А он, кроме того, еще спросил:

— Ты сам-то из каких мест?

— А я из всяких мест. Но была у меня когда-то своя точка в Кивилааксо.

— В Кивилааксо? Это что возле Алавеси?

— Да.

— Знаю. Там у вас тоже есть рабочий дом, выстроенный после войны. Бывал в нем?

— Нет…

— Напрасно.

— Почему напрасно?

— Потому что много потерял.

— Вот как! Спасибо, что разъяснил, а то я до сих пор и не подозревал об этой потере. Придется теперь

как-нибудь всплакнуть о ней на досуге.

— Придется. Ты небось и Антеро Хонкалинна не знаешь?

— А зачем я должен его знать?

— А затем, что если бы ты пришел к нам за какой-нибудь поддержкой из Алавеси и назвал имя Антеро,

отказа тебе у нас не было бы ни в чем. И в любом другом городе Суоми ты встретил бы такое же участие. А

работы сейчас хватает благодаря русским заказам. Пользоваться надо этим.

— Спасибо. До сих пор я обходился без чужого участия. Попробую обойтись и дальше.

— Это не чужое участие.

— Будьте здоровы.

— Приходи летом посмеяться — не пожалеешь.

— Может быть, и так.

Я пошел потихоньку прочь из этого театра, где небо над головой заменяло крышу, а стены пролегали

неведомо где, вбирая в свои пределы, быть может, всю Суоми.

Да, это было любопытно, конечно, то, что он сказал насчет рабочих домов и всякой там поддержки. Если

вдуматься, то ведь и они тоже не имели своих собственных точек на финской земле. Но оттого, что они

держались на этой земле друг за друга, у них получилось что-то гораздо более обширное и основательное,

нежели точка. Но что мне было до всего этого, если оно уже прошло мимо меня? Поздно было мне в это

вникать, а тем более поздно было им пытаться вникнуть в мою судьбу. Не им было в ней разбираться и не

молодому Антеро. Разве способен он понять человека, у которого вся дорога жизни уже позади, а впереди

только крохотный ее остаток, видимый вполне отчетливо до самого конца, не сулящего радости. Где ему понять,

когда он сам едва ступил на эту дорогу, делая по ней первые пробные шаги. Нет, не такому скороспелому уму

разбираться в том, что отложилось испытаниями целой человеческой жизни.

Что могут они мне дать, говоря о поддержке? Найти работу? Но я сам ее находил до сих пор и впредь

найду без них. И это ли только мне нужно? Кто может понять, что нужно человеку, который сорок лет шел по

жизни стороной? Кто может это понять, кроме самого меня? И, пожалуй, самому же мне придется позаботиться

о том, чтобы сделать чуть веселее этот свой последний кусок дороги. Да, самому придется об этом

позаботиться.

Я неторопливо миновал заборчик и направился к центру города. И опять никто не окликнул меня, никто

не спросил, куда я задумал от них уйти, никто не попытался отговорить меня от этого пути, вернуть обратно и

каким-нибудь новым, интересным способом втянуть в свою компанию. Я еще раз пересек улицы города и

прошелся по Эспланаде, осторожно переставляя ноги, чтобы не наступить на голубей, которые сотнями

слетались на корм, разбрасываемый детьми. Впереди и позади меня с такой же осторожностью шагали многие

другие люди, привлеченные в этот день на улицу теплом весны.

Пройдя Эспланаду, я помедлил немного вблизи того места, где над круглым водным бассейном

возвышалась обнаженная бронзовая “девушка, которая стесняется”. Здесь мимо бронзовой девушки прошли в

это время две живые. На них были длинные штаны, очень тесные в бедрах и свободные внизу. Это были

финские девушки. Только духи, которыми они пахнули на меня, были не финские. Не была также финской

помада на их губах. И даже то, что они втерли в кожу своих лиц и рук, было не наше. Все это было привезено из

каких-то других, отдаленных стран. Между собой они говорили по-фински. Но вот кто-то окликнул их сзади по-

английски, и они живо обернулись, ответив на том же языке. А через минуту они уже шли рядом с двумя

чужими матросами, с готовностью распахивая перед ними в громком смехе свои финские рты, блестевшие

белыми зубами и чужой пахучей краской.

Чей-то крупный пароход поторопился прийти к тому дню за нашим лесом сквозь лед залива, уже

расшевеленный и ослабленный силами весны. Моряков с этого парохода и одаряли такими улыбками эти две

девушки. Они принимали их дружбу прямо на улице и, как видно, уже были опытны в дружбе такого рода. Я

взглянул на них и пошел скорей на вокзал. Мне начало казаться, что где-то здесь я могу встретить и Айли,