занятую тем же. Удивительного в этом было бы мало, конечно, потому что разве не к тому шла ее жизнь?

Но кто был виной этому? Кто был этому виной? Да, война сделала свое злое дело. Но главное зло

принесли финским людям гостившие у них под видом друзей чужие войска, которые не принесли с собой,

конечно, склонности уважать строгие нравы финской женщины. Вот почему с такой непримиримостью

вспоминали теперь об этом зле чистые сердцем, буйные братья Эйно — Рейно.

Я уехал в Ловизу, где провел еще два дня в ожидании попутного судна. Льды все еще мешали судам и

лодкам начать свое движение между островами, и мне пока ничего не оставалось, как бродить вдоль берега от

Ловизы до Валкома и обратно в ожидании ухода льдов. За это время я успел бы еще раз побывать в Кивилааксо.

Но меня уже не тянуло туда. Чужой стала теперь для меня деревня Кивилааксо, где мой бедный дом приник

своими почерневшими трухлявыми бревнами к земле Арви Сайтури, который снова возмечтал о русском

черноземе, кланяясь при этом кому-то большому и сильному.

Да, не пошли ему на пользу уроки войны. Опять мысли о жирном пироге занимали его подвижную

голову с торчащими кверху стрижеными волосами, все еще не знающими седины. Опять обращались в сторону

России его жадные глазные щели. Опять собирался он туда вести кого-то большого, сильного, заранее готовый

удовольствоваться теми крохами, что от него перепадут. Нет, я не поехал в Кивилааксо. Рыбаки с Купписаари,

сбывшие в Ловизе свой первый улов, доставили меня попутно на остров моего хозяина. Он упрекнул меня за

опоздание и спросил:

— Ну, как? Не скоро теперь поедешь опять?

— Куда поеду опять?

Он махнул рукой на север:

— Туда вот.

— Туда? Нет, не скоро. А вот туда — очень скоро.

И я махнул рукой на юг. Он усмехнулся.

— Туда — пожалуйста. Туда — сколько угодно. Лови себе на здоровье. Это и нам на пользу. Только с

домом кончай скорей.

— Ладно.

И я снова принялся за внутреннюю отделку дома. Но не такой я был дурак, чтобы кончать с ним скорее.

Теперь я находил время посидеть и покурить. Не то чтобы мне это нравилось. Нет, я просто так дымил, не

затягиваясь. Но это как бы давало мне право делать передышки и сидеть. На дворе еще стояли весенние холода.

Зачем было мне торопиться уходить с острова? Льды мешали уйти в маленькой лодке на юг. А уйти на север я

уже не мог. Там лежала теперь чужая для меня страна. Уйти туда опять, в холод и сырость — зачем? Чтобы

пройти там безропотно тот оставшийся мне кусок жизни, у которого я уже заранее отчетливо разглядел конец?

Нет, не такой я был дурак.

Ээту выказывал нетерпение, глядя на медленный ход моей работы. Но что я мог сделать? Я старался изо

всех сил, хе-хе. Чтобы поторопить меня, он втащил кое-какие вещи и мебель в ту комнату, которую я уже

отделал. Ну, что ж. Он втащил и ушел. А я положил рубанок и сел посреди его вещей, дымя сигаретой. Какой-то

ящик оказался среди них, из которого он вывалил книги, собираясь расставить их на полке. И среди этих

финских книг я разглядел небольшой разговорник, отпечатанный на трех языках.

Я полистал его. Он был составлен так, чтобы русские, ездившие когда-то по Финляндии, могли задавать в

гостиницах и ресторанах разные вопросы по-фински и по-шведски. Но хорошо. Если русские могли по нему

разговаривать в Финляндии, то с таким же успехом финн мог по нему разговаривать в России. Это мне

подходило. И это показывало, что сам бог давал мне помощь в моем намерении. Я купил этот разговорник у

хозяина за неделю работы. Он удивился, но я пояснил, что и шведский язык может мне пригодиться в жизни.

Но, конечно, не шведский язык меня интересовал. По-русски бормотал с этого дня разные вежливые

фразы мой молчаливый рот. Я собирался в страну, где невыгодно было разговаривать грубо, и поэтому повторял

про себя: “Будьте любезны, будьте добры, сделайте одолжение, пожалуйста”. Я собирался туда один. Мне

некого было вести за собой в эту страну для ее завоевания, как вел когда-то Арви Сайтури. Самому мне

предстояло ее завоевать. Вот как складывались мои дела. Что же делать! Все равно ничего другого не

оставалось у меня впереди, так хоть Россию на всякий случай завоевать, что ли. Все-таки это кое-какой капитал

для меня на остаток жизни, хе-хе.

А тем временем весна продолжала наполнять воздух земли своим теплом, и земля все глубже

раскрывалась навстречу ее теплу, даря ей в благодарность за него все удивительные запахи своих недр. Они

дремали где-то в ее глубине, эти запахи, приглушенные снегами и морозами зимы, и теперь вышли наружу,

радуя ноздри и грудь. Для того, должно быть, и дана человеку зима, чтобы сердце его истосковалось по весне и

тем радостнее приняло ее появление. Живи человек среди вечного лета и вечной зелени, не познал бы он такой

радости. Бог знал, что делал, погружая землю на время в снег и холод.

На заливе тоже не пропали даром старания весны, и скоро я уже побывал на своей первой воскресной

ловле. Впрочем, назвать это ловлей было бы не совсем правильно. Просто я прогулялся не торопясь к

открытому заливу, ловя в свой лоскутный парус чуть заметный западный ветер. Госпожа писательница уже

разгуливала по своему крохотному островку, одетая в длинные серые штаны и белую фуражку. Я приподнял

шляпу, проезжая мимо. Но для нее, должно быть, непонятно было это слишком простое движение — такими

высокими и сложными были ее мысли. Только ее девочка, еще не успевшая так высоко вознестись над землей,

помахала мне ручкой да кивнула головой посторонняя, простая с виду женщина, вскапывавшая лопатой их

грядки. Зато не пожалел для меня кивков белый старик, перебиравший сети на берегу Купписаари. И я тоже

махнул ему шляпой столько раз, сколько махнул бы всякий задумавший уйти от близких ему мест навсегда.

Но я не ушел. Я только сделал вид, что ухожу. Для себя сделал вид. Я вел свою лодку прямо на юг и

говорил себе: “Вот оно уже совершилось, вот я уже иду туда”. Я хотел почувствовать, как оно будет выглядеть,

когда это совершится по-настоящему. Но про себя я знал, что вернусь, и это помешало мне почувствовать.

Чтобы почувствовать это сильнее, я повторил такую же прогулку вечером, переодевшись как бы

невзначай в синий воскресный костюм. В нем собирался я проделать свой последний в жизни поворот. И если

бог судил мне погибнуть на этом повороте, то незачем было оставлять его кому-то в подарок. Пусть и он гибнет

вместе со мной. К этой же прогулке я зачернил слегка разведенной сажей самые светлые куски паруса, чтобы

сделать его менее заметным в сумерках, и вычерпал начисто из лодки воду. И, делая эту прогулку совсем

близкой к настоящей, я на всем пути к открытому заливу твердил русские фразы из разговорника:

— Не откажите мне в любезности показать лучшую комнату в вашей гостинице, пожалуйста. Могу я

попросить вас об одолжении подвинуть мне эту солонку, пожалуйста. Не будете ли вы столь добры отнести мой

чемодан извозчику, пожалуйста. Сделайте такое одолжение. Окажите любезность. Весьма вам благодарен.

Искренне тронут вашим вниманием. Примите уверения в моей признательности, будьте добры, пожалуйста.

Одним словом, я двигался в сторону России, вполне готовый к ее завоеванию, но и на этот раз пощадил

ее, вернувшись к островам.

И еще несколько вечеров и даже два воскресных дня затратил я на подобные прогулки, одеваясь каждый

раз в тот же новый костюм, чтобы приучить людей видеть меня в нем за рыбной ловлей. Не упускал я также

случая оказаться лишний раз на пути пограничного катера, откуда меня провожали теперь взглядами без

особенного внимания. Два раза я брал с собой младшую девочку и три раза провел в заливе ночь напролет,