жительства на Леппясаари, и только шляпа его была найдена на волнах залива да крохотная мачта с парусом. А

ростом он, Турханен, был сто шестьдесят шесть сантиметров, лицо имел худощавое, нос прямой, губы средние,

волосы и брови светлые и одет был в синий костюм и сапоги.

Но я не хотел такого упоминания о себе. Никакого упоминания не хотел. Вернуться я хотел в родную

Суоми, где так славно жилось мне полных сорок два года и где я готов был повторить все это в такой же долгий

срок. Даже все это готов я был повторить, не говоря уже о том, что Антеро предлагал мне что-то еще более

светлое. Но бог с ним пока, с Антеро! Даже все это готов я был повторить и даже во много раз худшее, лишь бы

не погрузиться в холодную глубину залива.

Лодку повернуло боком к волнам и закачало сильнее. Брызги через борт полетели в нее обильнее, но

выправлять ее в другое положение было некогда. И нельзя было ставить парус, который лишь усилил бы качку,

но не потянул бы лодки с таким грузом против ветра. Избавиться нужно было сперва от этого груза, и я

прилагал к тому свои последние силы, но вода в лодке не убывала.

Полный отчаяния, кинул я взгляд вокруг. Как раз в этот момент лодку слегка приподняло на гребне

волны, и я увидел знакомый катер пограничной охраны. Он шел прямо ко мне со стороны юго-востока,

приподнимая над волнами свой острый железный нос, рассекавший надвое их гребни, тронутые пеной. Он сам

тоже создавал пену своим движением навстречу волнам. Пена эта разлеталась в обе стороны от его носа двумя

изогнутыми струями, которые то увеличивались, взлетая выше самого катера, то становились ниже, смотря по

силе его удара о волну.

Он шел прямо ко мне, слава богу, и мне оставалось только удержаться на поверхности залива до его

приближения, что я и делал, участив, насколько мог, взмахи черпака. Но он прошел мимо меня. Пока мои

усталые руки делали свое бесплодное дело, он прошел мимо, обдав меня новыми брызгами и послав под мою

треснувшую скорлупу дополнительные боковые волны. Два военных матроса молча вытянули шеи в мою

сторону от штурманской рубки, внимательно оглядев меня и мою лодку, но они прошли мимо. Я тоже проводил

их глазами молча. Что мне оставалось делать? Не просить же было у них помощи мне, который только что

пытался оторваться от них навсегда. Одними лишь глазами мог я к ним взывать в то время, как мои руки, не

переставая, выплескивали из лодки воду. И уже одно это выглядело, наверно, как самый отчаянный вопль о

помощи.

Нельзя было не заметить этого вопля и тем более оставить его без ответа. И они не оставили. Катер дал

вдруг сильный крен от крутого поворота вправо и в таком накрененном положении описал полный круг,

разрезав так и сяк ряды извилистых гребней и даже обогнав из них несколько, а потом снова приняв их на

острие своего железного носа. Он описал полный круг, и когда его серый борт опять оказался рядом со мной,

один из матросов крикнул: “Держи!” — и метнул мне в лицо мокрую веревку. Я поймал ее. Он крикнул: “Крепи

конец!” — и я продел конец веревки в носовое кольцо лодки, завязав его двойным узлом.

1 С у у р с а а р и — остров Гогланд,

Таким он получился, тот веселый трюк, что я наметил совершить. На юг собирался я уйти — и не ушел.

Не помогли ни волны, ни ветер, чей путь совпадал с моим. Во много раз стремительнее несло меня в обратном

направлении, хотя в этом направлении ветер и брызги били мне в лицо, никак не содействуя моему движению.

Что-то надо было, кажется, обдумать, пока я так взлетал и опускался в окружении воды и пены, но слишком

стремительно все это совершалось. И к тому же руки мои тоже все двигались и двигались в плечевых суставах

направо и налево, отвлекая все внимание головы на себя.

Ближе к островам, где сила и размеры волн убавились, тот же матрос крикнул мне с кормы катера,

приложив ладони ко рту:

— Леппясаари?

И я кивнул головой. Дополнить свой ответ еще чем-либо я пока еще не мог, потому что голова моя

принимала все как-то не так. И только руки продолжали выполнять нужное, прилипнув к деревянной рукояти

черпака. Заднее сиденье моей лодки уже залило водой, и я, сидевший на нем, тоже был залит ею до пояса, не

переставая, однако, с ней бороться. Зато освободилась от воды носовая часть лодки, приподнимаемая волнами,

и это помогло катеру проволочить меня без какой-либо задержки на пятиметровом конце веревки мимо

Купписаари и Пиккусаари, прямо к берегу того прекрасного саари 1, где я жил два года, подобно королю, на

твердой, прочной земле, в просторном, уютном дворце, по ошибке названном баней.

Когда я отдал им конец и вылез из лодки, чтобы вытянуть ее на берег острова, в голове моей все еще не

было ничего. Руки, должно быть, знали, что делали, дергая лодку за борт к берегу, и ноги знали, упираясь у

берега в дно залива, а голова, промытая насквозь водой, ничего в себе не содержала. Она просто так лежала на

плечах, попусту обременяя их. Катер сделал поворот, и когда его на обратном пути чуть подогнало к берегу, тот

же матрос опять подал голос. Он спросил:

— Ну как, жив, хозяин?

Я не был в этом уверен и потому промолчал. А он добавил к сказанному, уже удаляясь от меня

постепенно, по мере того как их катер набирал скорость:

— Вперед наука: не заходи далеко от родных берегов. От них оторвался — и конец тебе. Это, брат, закон.

Он еще что-то сказал, этот новоиспеченный Антеро, но мотор катера заглушил его слова. Я тоже,

наверно, должен был сказать ему что-то в ответ и, обдумывая это, оглянулся предварительно назад. Но,

оглянувшись назад, я потянул скорей с лодки парус, освобождая его от мачты. Никого еще не было видно возле

дома Хаапалайнена в этот ранний час, даже хозяйки. Растянув парус на земле, я перекидал в него из лодки все

намокшее, отяжелевшее и тут же завернул это в кучу, хотя оно бренчало, и звякало, и вздувалось не в меру

толстым комком.

Сети лежали на камнях в таком же виде, в каком я их бросил накануне. Ээту не заметил их с бота,

стоявшего у маленького причала в десяти метрах от этого места. Я взял сети и перебросил их в лодку, а мокрый

парусный тюк затащил скорей в баню. Там я вытряхнул из него все на верхний полок, служивший мне

постелью, и после этого присел внизу на скамью, чтобы перевести дух и обдумать все как следует. Я всегда

очень много думаю своей умной головой. Этим я отличаюсь от остальных четырех миллионов жителей Суоми.

И по этой же причине у меня все так удачно складывалось в жизни.

Для прояснения своих глубоких мыслей я стукнул себя несколько раз кулаком по голове. Звук получился

довольно гулкий и раскатистый, что выявляло, надо полагать, вполне добротное качество моей головы. Но

удары кулаком уже не могли внести никаких поправок туда, где все развалилось вконец, как старая, гнилая

лодка. И почему-то в памяти у меня всплыло молодое, смелое лицо черноглазого Антеро Хонкалинна. Это было,

кажется, совсем не к месту и поэтому требовало дополнительных раздумий, в которые я и углубился без

промедлений.

Да, так получилось, что я едва не покинул вас навсегда, славные финские люди, но это был, пожалуй, не

тот путь.

33

Но финские люди не знали, слава богу, что один из них проявил такое неверие в свою страну. Если бы

они знали, то как-нибудь иначе взглянули бы на меня в тот момент, когда я опять ступил на твердую финскую

землю, оставив позади остров Ээту Хаапалайнена. А они не знали. Этим объясняется то, что их взгляды так

равнодушно скользили по мне и моему чемодану, пока я тащился с ним к остановке автобуса, чтобы уехать в

Хельсинки.

Что надо было мне в Хельсинки? Не знаю, что мне там было надо. Ничего определенного я не собирался