приучая хозяина не тревожиться обо мне. А время шло. Оно двигалось вперед, а не назад. Наступал июнь. Ночи

становились все короче и скоро могли совсем исчезнуть. В новом доме хозяина я отделывал последнюю дверь,

после которой мне грозило возвращение на север.

Я не хотел этого возвращения. Но, как говорится: “Спящему коту сама мышь в рот не прыгнет”. Надо

было действовать, если я надеялся повернуть все иначе. В один из вечеров подул северо-западный ветер, и я

начал действовать. Первое, что я сделал, — это поел поплотнее за ужином жареной рыбы с картошкой и

молоком, положив на всякий случай украдкой в карман кусок хлеба. Конечно, я не собирался следовать примеру

финского матроса Тиира, которого носило по Тихому океану на обломке доски более месяца, но мало ли что

могло произойти в открытом заливе.

После ужина я взял из лодки парус, как будто бы для починки, и принес к себе в баню. Но чинить его я не

собирался. Я завернул в него пилу, разобрав ее предварительно на части и прикрепив эти части к парусу

бечевкой, чтобы они не вывалились на пути из бани к лодке. Топор, фуганок, рубанок, стамески, клещи и

точильные напильники я тоже плотно пристегнул к парусу, обернув их предварительно несколькими штуками

белья и рубашками, которые мне тоже не хотелось дарить хозяину. Но зимние сапоги пришлось оставить. Их

было неудобно завертывать в парус. Он и без того выглядел слишком раздутым, когда я понес его к лодке,

набросив на плечи теплую тужурку. Будь на дворе ночь, я мог бы унести в лодку не только зимние сапоги, но

даже чемодан и ящик для инструментов. Но остаться ждать ночи — значит удивить хозяина, который привык

видеть меня уходящим в море задолго до захода солнца. Бог с ними, с вещами. Свои заработанные у него деньги

я тоже оставил ему на память, не придумав причины выпросить их раньше.

Младшая девочка подбежала ко мне, когда я сел в лодку, и я сказал, чтобы отпугнуть ее от поездки в

море:

— Холодная будет сегодня ночь. Ишь, ветер какой поднялся.

Но она, несмотря на это, взмолилась:

— Дядя Аксель, возьми меня с собой!

Я повторил:

— Холодно тебе будет, Лайна.

— Не будет. В прошлый раз тоже было холодно, а я же не мерзла. Я и теперь потеплее оденусь. Возьми,

дядя Аксель.

Что с ней было делать? Я сказал:

— Мы с тобой завтра пойдем в море, ладно? — И, сообразив, что говорю неправду, добавил: — Если

ничего такого не случится, конечно. А сейчас иди домой, иди домой. Холодно тебе в платьице.

Но она постояла еще немного, и мне пришлось сделать вид, что сети не в порядке. Я потянул их к себе на

колени, перебирая в руках. Она смотрела, смотрела на это и, соскучившись, убежала к дому. Бедная Лайна! У

меня тоже могла быть такая же девочка, если бы не проклятые чужие люди на нашей земле. Скомкав сети, я

бросил их на камни подальше от воды и взялся за весла.

Ничего хозяйского я не увозил, но все же не хотел бы с ним больше встретиться, как и с другими

жителями островов. Кое-кто из них мог подойти ко мне на лодке поближе и поинтересоваться, что я буду

ставить сегодня. Пришлось бы ответить, что сети, конечно, которые лежат под парусом. Но кто-нибудь мог

крикнуть: “Эй! Почему парус не ставишь? Упускаешь зря такой хороший ветер!”. На это тоже пришлось бы как-

нибудь отшутиться. А тем временем я греб и греб, уходя все дальше и дальше от островов. И, отойдя на

порядочное расстояние, стал понемногу освобождать из паруса свои инструменты и белье, засовывая часть из

них в дорожный мешок, а часть укладывая просто так под заднее сиденье, где прикрыл их зимней тужуркой.

Немного погодя я опять взялся за весла и греб до полной усталости, а потом освободил парус от

остальных вещей, жалея, что малые размеры дорожного мешка вынуждают меня складывать их прямо под

сиденье, куда очень быстро набиралась вода. Сделав это, я стал придумывать, что сказать людям, когда подниму

парус, а сетей в лодке не будет видно. И я такое придумал им сказать: “Да, сегодня я просто так вышел свежего

ветерка хватить без ловли. Пусть подрастет рыбка до завтра”. И, придумав это, я начал ставить парус, а

поставив его, понесся на юг быстрее.

И все же, когда я выбрался к открытому заливу, солнце на северо-западе уже протискивалось куда-то вниз

позади островов, краснея и раздуваясь от натуги. Катер пограничной охраны прошел невдалеке от меня вдоль

южной линии островов, направляясь на восток. Но для него я уже не был новинкой и мог спокойно продолжать

свой путь. По сторонам от меня виднелись другие рыбачьи лодки и даже моторный бот моего хозяина. Но я

старался держаться от них подальше и только для виду покрутился туда-сюда, ожидая сумерек, а потом взял

прежний курс. И надо думать, что мой серый, грязный парус не очень долго был виден им в сумерках, которые

все плотнее охватывали меня со всех сторон.

А скоро совсем стемнело. Но я знал, что эта темнота продлится немногим более часа, и поэтому ни на

минуту не менял положения руля, стараясь дать парусу полный ветер, который дул с северо-запада и гнал меня

прямо на юго-восток. Со стороны запада на небо начали наползать тучи. Разглядеть я их не мог, но догадывался

об этом, видя, как на пути их движения постепенно гаснут звезды. Не совсем приятно было видеть, что волны

становятся крупнее по мере удаления лодки от островов. Лодка и без того пропускала воду намного щедрее, чем

любая другая в том же возрасте, заставляя меня то и дело прибегать к черпаку. А тут еще волны, ударяясь о

корму, сбрасывали часть своих гребней на ее дно, прибавляя мне работы.

Но не беда! Хоть и утяжеленная водой, она все же двигалась куда я хотел. А тучи, заняв небо, удлинили

ночь, словно помогая мне в моем намерении. И ветер усилился, как бы содействуя тому же. Волны делались все

крупнее, заставляя меня работать черпаком без отдыха. Но, обрызгивая меня сзади и поднимая на свои высокие

гребни, они в то же время несли меня туда же, куда гнал ветер. Что ж, они знали, что делали, эти волны и ветер,

угоняя меня подальше от родной финской земли. Кому я был нужен там, недопроданный, недокупленный?

На рассвете я чуть разогнул спину, не выпуская, однако, из руки черпака, и кинул полный надежды взгляд

вперед, но и назад не забыл оглянуться. А оглянувшись назад, я оставил руль в покое и принялся действовать

черпаком еще старательней, перехватывая его из руки в руку. Только на несколько секунд выпустил я его из

руки, чтобы выдернуть из гнезда мачту и положить ее вдоль борта лодки вместе с парусом, а потом опять

схватил скорей в руки черпак.

Вот что я сделал после того, как оглянулся назад, ибо финское побережье и финские острова преспокойно

пребывали тут же у меня под боком, как пребывали накануне. А отнесло меня от места ловли на юго-запад с

моим тяжелым водяным грузом не далее как на два километра и, конечно, никуда не принесло. Неровный хребет

Суурсаари 1 виднелся на юге не яснее, чем в любые другие дни, от места ловли.

Весь мокрый изнутри и снаружи от брызг и пота, я продолжал торопливо выливать воду из лодки, так не

вовремя приоткрывшей свои старые швы под ударами слишком крупных для нее волн. Только этого дела не мог

я оставить ни на минуту, если не желал уйти на дно залива, потому что вода в лодке уже подступала к сиденьям

и моя серая шляпа давно колыхалась на ее поверхности, сдунутая ночным ветром с головы. Про все остальные

дела я забыл на то время, пока таким способом показывал рыбам свое нежелание идти к ним в гости.

Правда, случись это со мной, был бы я наконец замечен и помянут в Суоми. На всю страну объявило бы

по радио центральное полицейское управление о том, что в ночь на седьмое июня сельскохозяйственный

рабочий Аксель Матти Турханен, отправившись на рыбную ловлю на заливе, не вернулся к месту своего