Глава 14

Джейк

Семь часов! Семь самых долгих, грёбанных часов! Дверь операционной ни разу не открывается за это время! Господу пообещал всё что могу и не могу! Рина от рыданий переходит к всхлипываниям! Ей давно надо отдохнуть, но она боится оторвать взгляд от двери.

Наконец выходит врач. Срываюсь к нему, боясь услышать, что всё напрасно. Он устало вытирает лоб и садится рядом с Мариной.

— Мы сделали всё возможное, — спокойный, ровный голос напрягает. — Остаётся ждать. Самое критичное первые сутки после операции. Если справится — жду приглашение в гости.

Трясу ему в благодарности руку, огромное желание набросится с привыкшими уже обнимашками. Слова застряли где-то в горле, поэтому просто трясу головой как болванчик. Сутки. Всего лишь сутки. Отец удержит! Справится! Стойкое чувство, что теперь будет всё хорошо!

Дожидаемся, когда Дашу вывезут из операционной. Отец по-прежнему не отпускает руки, идёт рядом и говорит, говорит, говорит. Оставляем их в покое и возвращаемся в палату. Следом заходит лечащий врач, меняет повязку, настоятельно требует поесть. Кусок в глотку не лезет ни мне ни Марине. Обходимся йогуртом и уговорами поспать. Относя поднос, прошу медсестру вколоть Рине снотворное. Слишком измотана и бледна. Поставив капельницу, девушка вводит туда успокоительную жидкость и Рина медленно моргая борется со сном.

— Джей. Обещай, что сразу разбудишь, — вцепилась мне в руку. — Джей. Сразу!

— Мариш. Сразу. Клянусь, — глажу её по волосам, обволакивая теплом м нежностью.

Пока Рина спит, звоню Вадиму и описывая всю ситуацию. Вадим молодец, держится. Никаких истерик и пустых вопросов. Только один:

— Когда можно приехать?

— Вадь. Сейчас ты нужен дома, — обрубаю его желание. — Здесь и так достаточно слёз. Тем более отец никого не подпускает к Дарье. Он как дракон над золотом. Как только что-то изменится, позвоню.

Сбрасываю вызов и набираю Ларри.

— Лар. Что-нибудь выяснили?

— Вычислили стрелка. Ищем где окапался, — отчитывается Ларри. — Будет информация, сразу наберу.

Захожу к отцу в надежде, что Даша очнулась. Но нет. Дыхание стало ровнее, что радует, а бледность и посиневшие губы расстраивают.

— Пап. Разговаривал с Ларри. Вычислили стрелка. Ищут, где спрятался.

— Не сейчас, сын, — поднимает голову и смотрит пустыми глазами. Осунулся, как будто постарел лет на десять. На висках выделяется седина, чёрные круги под глазами, лоб разрезают морщины. — Сейчас это не важно. Сейчас вообще ничего не важно.

— Отец! — повышаю голос. — Ты же знаешь, что нужен Дине! И не только! Ты нужен всем нам!

— Уйди, Джейк! — рычит он, испепеляя взглядом. — Просто уйди!

Вылетаю из палаты, сажусь на стул, хватаясь за волосы. До него не достучаться! Весь его мир в Дарье! Он сгорит, если её не станет!

Марина

Кто-то скажет, что сутки — это мало. Всего лишь двадцать четыре часа. Иногда, сутки — это много. Тысяча четыреста сорок минут, восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд. Каждая секунда тянется вязким ожиданием. Каждую минуту со страхом ждёшь холод смерти и надеешься никогда не дождаться.

Я вижу сон. Солнце, слепящее и согревающее, луг, покрытый цветами. Я иду, путаясь в длинной траве. Слышу мамин смех и бегу на него. Она светится в лучах солнца, с любовью смотря на меня.

— Мариш. Обещай позаботиться о Максе, — нежно журчит её голос. — Ему сейчас хуже всех, Мариш. Один он не справится. Обещай.

— Нет, мам. Нет, — шепчу. — Ты должна вернуться.

— Мариш. Доченька. Обещай, — умоляет меня.

— Нет! Слышишь?! Нет! — перехожу на крик. — Ты вернёшься! Его никто кроме тебя не вытащит! Слышишь?! Никто!

Мама молча мотает головой и уходит, а я приросла и не могу пошевелиться. Крик застревает в груди, и только слёзы стекают по щекам.

Просыпаюсь в слезах, текущих по щекам. Сердце ходит ходуном, доставляя тупую боль. Не хочу анализировать сон. Слишком явно. Слишком тяжело.

— Джей! Отвези меня срочно к маме! — пытаюсь ускоренно подняться, насколько позволяет простреленное плечо.

— Мариш. Она ещё не очнулась, — поддерживает меня за спину, спуская ноги с кровати. — Ничего не изменилось.

— Джейк! Ты-же не хочешь увидеть меня в гневе?! — свожу брови, прищуривая глаза. — Поверь! Я похлеще мамы!

Тяжело вздыхает, но пересаживает на кресло и везёт, бубня ругательства под нос. В палате встаю, наклоняясь над мамой и выплёскиваю свой гнев, обиду, страх.

— Послушай меня, мамочка! Ты выйдешь из этой долбанной комы! Попробуй только не выйти! Последствия будут ооочень плохие! Максим загнётся через пару месяцев, мы его кремируем и будем горько плакать! Знаешь почему?! — хватаю её за руку. — Потому-что Дина с Алькой отправятся в детский дом! Мне с Вадькой в опеке откажут, так как мы не работаем! И Макс не поможет! Он же за тобой собрался! Динку конечно усыновят, может даже не уроды! А Алька никому не нужна! Она испытает всю прелесть казённого дома, от голодовки до кулаков! Так что пока лежишь — думай! И не смей приходить ко мне во сне!

Прокричавшись, сажусь в кресло и поворачиваясь к Максу, добавляю:

— А ты давай рядом ложись и в кому впадай! Не у тебя-же дочь двухмесячная сиротой останется! — выговариваю этому бесхребетному, и разворачиваю голову к Джейку. — Всё. Вези меня обратно.

— Что это было? — осторожно интересуется Джейк, боясь, что и ему отлетит.

— А это попытка вправления мозгов! — завожусь ещё больше. — Ишь, два придурка! Одна лежит, другой рыдает!

Весь запал по дороге выходит, глаза щиплет от слёз. Какая-то пустота накрывает. Сил нет даже о сыне подумать.

— Джей. Пусть мне вколют чего-нибудь. Сил нет, заснуть хочу.

Он перекладывает меня на кровать и уходит за медсестрой, за спасительной темнотой.