Глава 19

Джейк

Мир не без добрых людей, но иногда добрые люди приносят злые новости. Именно с одной доброй женщины, сообщившей злую новость, захлопнулась возможность найти заказчика, организовавшего охоту на семью.

Она позвонила отцу на следующее утро, после дня рождения Лёши. Врач из областной больницы в которой лежала последняя надежда.

— Здравствуйте. Вам знакома Ивлева Елена? — сухой, отстранённый голос, как автомат сообщал отцу, адрес и просьбу подъехать.

Взяв Диму, Ларри и четверых охранников, на двух машинах поехали туда, где умирала Лена Ивлева от жестокого изнасилования и ножевых ранений.

— Её выбросили из машины ночью на порог больницы в бессознательном состоянии, — вещала женщина в белом халате. — На ней живого места не оказалось. Вся порвана внутри, три ножевых ранения брюшной полости, зубы выбиты, пальцы на руках сломаны. По слабо затянувшимся ранам видно, что насиловали её не один день. Она пришла в себя на несколько минут и просила связаться с Вами. Даже смогла продиктовать номер, пока не потеряла сознание. Больше в себя не приходила. Можете пройти, проститься. Ей осталось немного.

Зайдя в палату, заставил себя глотать рвотный комок. На кровати лежала не Лена, вернее не та Лена, которую я видел. Изуродованное лицо, отсутствие зубов, разбитые и порванные губы, с запёкшейся кровью. Поверх простыни лежали руки с выдранными ногтевыми пластинами и опухшими от переломов пальцами. Тяжёлое, свистящее дыхание с кровавой изморосью, подтверждало слова доктора, что это последние часы, или минуты когда-то яркой, красивой и богатой женщины. Что она пережила, страшно представить и не пожелать никому, даже в свете того, что она сделала. Хотелось бы надеяться, что мучилась она недолго, хотя весь её вид кричал: Долго! Очень долго! Мучительно долго! Мучительно больно!

Пока мы с отцом находились в палате, ребята службы безопасности опросили весь персонал, просмотрели уличные камеры и ни с чем вернулись к нам.

— Джип чёрного цвета, без номеров. Выбрасывающий был в маске. Лену выбросили без одежды. Ничего при ней не было, — сухой отчёт, оставляющий больше вопросов чем ответов.

Это было как будто подстроено, чтобы мы знали, что копать больше некуда. Последний гвоздь, парализующий, приносящий неуверенность и безысходность. Что это было? Жирная точка в конфликте, говорящая живите спокойно, я отступил? Или наглая насмешка в лицо, заставляющая зарыться в раковину сильнее, глубже?

Уезжая, отец оставил телефон секретаря с указанием позвонить для последующей организации похорон. Больше в больнице нам делать было нечего. Домой возвращались в давящем молчании, осушив пару бутылок коньяка и не глядя в глаза друг другу.

Дарья плакала, когда отец рассказывал ей о случившимся.

— Бедная! Господи! Бедная! За что с ней так! Чтож за сука родила такое зверьё?! — рыдала она, вытирая слёзы и сопли об рубашку мужа.

Рина сидела бледная, смотря стеклянным взглядом в одну точку, и нехотя реагировала на мои поглаживания. Дашу пришлось накачивать успокоительными, а Рине вливать коньяк и делать расслабляющую ванну с массажем.

Этот чёрный день, оставивший ещё один скол на счастье, мы пережили. Несколько дней плачущую Дарью и Марину, ушедшую в себя тоже. Нужно было приводить девчонок в чувства, и мы решили всей семьёй посетить воды Доминиканы. Альку по заявлению забрали раньше времени из школы, проплатив директору за левые годовые оценки, Вадька взял очередной, неоплачиваемый отпуск, чмокнул девушку недоделанный ловелас, и с плавками приехал к нам. Уже в четверг наши ноги тонули в белом, горячем песке, а снятый коттедж махал белыми, воздушными занавесками из больших, панорамных окон.

Марина

Желала-ли я такого своему врагу? Нет! Обрадовалась-ли, что эта женщина больше никогда к нам не приблизиться? Да! Но только не так! Не с такими последствиями! В меня как будто бросили сгусток боли, распространяющийся по всему кровотоку. Заболели даже ногти, чувствуя, как их выдирают. Никогда не ныли так зубы, заставляя стискивать покрепче челюсть. Мне трудно осмыслить, сколько боли она перенесла! Она не натворила столько! Она заслужила в сотню раз меньше, чем получила! Несколько дней, возможно недель переносить насилие, боль, и выживать! Цепляться за эту гнилую жизнь, выворачивающую нутро, чтобы добраться до больницы и умереть по-человечески в кровати, получив прощение человека, которого пыталась уничтожить! Уничтожить за что?! За то, что не полюбил?! За то, что полюбил другую?! Бред! Закончить жизнь так, за то, что мужик ушёл к другой?! Возможно я что-то не понимаю в этой сложной жизни? Возможно.

В состоянии «внутри себя», провела несколько дней. Всё как во сне. Просыпалась, одевалась, ела, кормила сына, готовила есть, убиралась, кормила сына, укладывала его спать, ела или нет. И всё это как-то мимо меня. Так в скользь, чисто механически, тело привыкло — тело делает. Не видела обеспокоенных взглядов близких, не слышала их вопросов, просто качала головой или односложно отвечала да или нет, не задумываясь, попала-ли я в рифму.

Очнулась от сна, стоя по пояс в сине-зелёной воде, смотря в такие же глаза передо мной. Облегчённый выдох и мой мужчина набрасывается на губы, вбивая со всей дури в свою грудь. Счастье? Да! Вот оно рядом! Мучает своими руками, губами, языком! Смотрю в его глаза Доминиканы и это тоже счастье! Видеть сине-зелёные переливы, расширяющийся зрачок, поглощающий большую часть радужки, тоже моё счастье! Моё! И никому его не отдам! Никто не посмеет его отнять! Ни Лены, ни Андреи, ни черти лысые! Никто!

— Я хочу тебя трахнуть прям здесь, — требует любимый, подхватывая ягодицы, приподнимая к возбуждённому естеству, заставляя обнять себя ногами. — Тебя пришлось слишком долго ждать.

Отодвинув край трусиков врывается мощной волной, сносящей все переживания и мысли. Не отрывая взгляд, до́лбиться так, что перебивает дыхание. Я чувствую его каждой клеточкой внутри, каждое движение посылает электрические разряды, заставляя пульсировать низ живота и стягиваться тугой спирали. Как давно я не чувствовала этой наполненности. Впитываю скольжение, сжимая стенки влагалища, пытаюсь обхватить плотнее, засосать и не выпускать. Желаю чувствовать его вибрацию и сокращение, отдающее семя. Стараюсь плотнее вжаться промежностью в пах, ощутить каждый волосок, царапающий кожу. Кричу от судороги, раздирающей меня на кусочки, от взрыва, уносящего в золотистую негу. Стискиваю член, пытаясь выкрутить и выжать до последней капли. И он отдаёт всего себя без остатка, сжимая руки до хруста костей, натягивая на себя до боли, вгрызаясь в ключицу, клеймя.

— Моя! Только моя! — рычит, орошая меня спермой.

— Твоя… Только твоя… — шепчу, принимая, впитывая.

Расслабленные, счастливые, мы плаваем в прозрачных водах Карибского моря, дурачимся, ныряем и не желаем вылезать. Так хорошо, что хочется остановить мгновенье и растянуть на несколько лет.

— Мама! Мама! — кричит с берега Лёшка, усевшись на плечи Вадима.

— Пойдём мама медведица, — тянет к берегу Джейк. — Медвежонок соскучился.

Лёша соскакивает с Вадьки и кидается меня обнимать, поморщившись отодвигается, осматривая на мокнувший об меня песочник. Сводит бровки, показывает язык и обиженно идёт в сторону дома переодеваться. Всего год и такой аккуратист. Малейшее пятнышко и требует переодеть. Смеясь идём за ним, сдерживая шаг, чтобы не обгонять.

— Лёшенька, мама тебя намочила? — Макс с сочувствием смотрит на растерянное лицо пострадавшего. — Пойдём, выдам тебе новый костюмчик.

Он, радостно подпрыгивая, цепляется за огромную руку деда и ведёт вглубь дома. Мама кормит Дину, нежно улыбаясь и воркуя с ней.

— Я рада, что ты вернулась, Мариш, — поднимает голову от Ди, сверкая глазами. — Нам всем тебя не хватало.

— Я тоже рада, мам. Спасибо, что вернули, — сажусь за барную стойку. — Что мы здесь имеем?

— Готовит повар, убираются две молодые горничные, — скалится Вадим, выделяя молодые горничные с какой-то похотью. Вырос мальчик. Уже девятнадцать стукнуло. — Есть бассейн, турецкая сауна, тренажёрный зал.

Отвлекаюсь на шум, исходящий с лестницы. Две девушки, испанки, переговариваясь, спускаются и расходятся в разные стороны. Вадим весь подобрался, грудь колесом, осанка, как кол проглотил, из ноздрей разве что пар не идёт.

— Мам. Я в бассейн, — бросает, направляясь за той, что повыше.

— Вадим! Лекцию о презервативах читать не надо? — одёргивает его мама.

— Ну мам! — возмущается новоявленный Казанова.

— Что мам!? Предупреждаю один раз! Если по вине твоей безалаберности девушка залетит — скручу писюн в узел и заставлю жениться, а если подцепишь какой-нибудь подарок — отрежу орудие нахрен! Понял?!

— Да понял, мам! Понял! — краснеет Вадька. — Есть у меня резинки! Есть!

Провожаю взглядом мелькающие пятки брата и перевожу внимание на мнущегося Джейка. Представляю, как он за пи… хозяйство переживает. Со мной он вообще забыл, что есть такие латексные чехольчики.

Лезу в холодильник, урча животом и умирая от жажды. Достаю мясную нарезку, сыр, овощи, майонез и апельсиновый сок. Забыла, когда в последний раз баловала себя огромными, вредными сэндвичами.

— Кому сделать большой, вкусный бутерброд, — интересуюсь, нарезая помидор.

— Всем делай, — облизывается мама. — Кроме Вадьки. Он не скоро освободиться. Как раз к ужину.

Смеёмся, наполняя блюдо готовыми бутербродами. Алька достаёт стаканы и разливает сок. Макс присоединяется с Лёшкой, переодетым в жёлтый песочник цыплячьего оттенка. Все набрасываются на сэндвичи, а карапуз получает кусок сыра и огурец. Перекусив, всем скопом идём на пляж, кроме Вадьки конечно.