— Джейк, — шепчу, не веря своим глазам. Закрываю их, зажмурившись сильно, сильно, трясу головой, чтобы проснуться, боюсь открыть и обнаружить пустой стул.

— Мариш. Я вернулся. Навсегда, — шепчет мираж или сон, и темнота засасывает меня, отключая от этой реальности.

В сознание проникают какие-то крики, цепляя и вытягивая меня наружу. Оказываю слабое сопротивление, но душа с остервенением цепляется за крик.

— Вы что?! Совсем сдурели, Максим Валерьевич?! — узнаю голос Бориса Евгеньевича. Всегда спокойный, уравновешенный, сейчас слишком взбешён. Первый раз слышу, как он орёт. Это даже завораживает. Какой сильный голос. — Вы не можете своих женщин уберечь от стресса?! Я жену вижу реже, чем вашу семейку! Может вам сюда переехать?! Зачем тратить время и силы на дорогу?! Живите здесь, под капельницами и скальпелем!

— Борис Евгеньевич, ну что вы так нервничаете? — успокаивает его Макс. — Подумаешь, Марина сознание от счастья потеряла? Вы же ей сами советовали окружить себя позитивом. Вот. Окружаем.

— Может будете окружать в не стен моей больницы? — немного спокойнее отзывается врач. — Я с вами инфаркт заработаю, или инсульт. Всё. Сейчас витаминки прокапаем, и забирайте свой позитив домой, а ко мне не раньше следующего планового осмотра. Карина! Поставь капельницу Марине Денисовне! Срочно!

Удаляющиеся шаги глухо отзываются в голове. Осматриваюсь и натыкаюсь на Джейка, замершего рядом на стуле. Кислород обжигает лёгкие, растекаясь лавой по груди, сжирая сердце в пламени. Не могу пошевелиться, парализовало мышцы и связки. Глаза щиплет от подступающих слёз и боли. Обида рвёт изнутри, а радость прижимает к кровати.

— Мариш, любимая, я вернулся к тебе, к вам, — берёт руку, покрывая невесомыми поцелуями, простреливающими меня зарядами тока.

— Зачем? — продираю комок в горле. — Зачем ты вернулся? Экзотики захотелось? Надоели американские красотки?

— Мариш, ты всё неправильно поняла, — умоляюще смотрит на меня. — Я всё объясню, дома.

— Объяснишь какой ты придурок?! — голос прорезается, набирая силу от возмущения. — Я и так вижу, без твоих объяснений! Устал в американского ловеласа играть?! К русской размеренности потянуло?! Ты опоздал, Джейк! Я больше тебя не жду! Я не хочу тебя видеть и слышать! Уходи!

— Мариш, не прогоняй, — умоляет он, сползая на колени. — Я жить без тебя не могу!

— Уходи, Джейк! — выдёргиваю руку. — Я больше не твоя!

— Джейк! Оставь её! — в палату врывается мама. — Уйди по-хорошему! Не доводи до греха!

Он поднимается с коленей и тяжелой поступью выходит за дверь. Мама занимает его место и тоже хватает меня за руку. Моя рука сегодня очень востребована. Не хватает Макса, мнущего её здоровенными ручищами.

— Доченька, только не волнуйся, — перемещает руку на живот. — Помни о пузике. Ему нельзя нервничать. Сейчас витамины прокапаем и заберу тебя домой. А этих америкашек со свету успеем сжить. Потом. Дома.

Умеет мама успокоить. Вроде ничего особенного не сказала, а тёплое спокойствие обволакивает и тело, и душу. Остаётся полежать часочек под капельницей и домой, под защиту комнаты. По дороге собираем все вечерние пробки. Джейк исчез из клиники в неизвестном направление, и душу начинает травить тревога. Знаю-же, что прощу, приму и буду любить, но зачем-то оттолкнула, прогнала. К концу дороги изматываю себя окончательно. Сердце кричит — прости, разум шипит — отомсти. Домой захожу без сил, с желанием упасть в кровать и забыться. Направляюсь в спальню, но Максим останавливает меня и маму, прося задержаться в гостиной. Расположившись на диванах, получаем в руки бумаги, исписанные мелким, аккуратным почерком.

— Это копии письма Елены Ивлевой, — тихо говорит Макс. — Предсмертное, объясняющее, почему Джейк был вынужден улететь и разыгрывать этот спектакль.

Читаю письмо и волосы встают дыбом, шевеля и приподнимая одежду. Столько боли и отчаяния в этих строчках, столько грязи и ненависти в этих словах. От слёз расползается текст, теряясь в спазмах, давящих в груди. Хочется свернуться калачиком, обнять подушку и рыдать в голос, от этой безысходности, жестокости, несправедливости.

— Кто? — единственный вопрос, слетевший с губ мамы и повисший в тошнотворной тишине.

— Хелен, — боль в голосе Макса проникает по кожу маленькими иголками, колющими нервные окончания. — Бабушка Джейка.

Разве может это уложиться в голове? Что за дерьмо вместо мозгов у бабушки Джейка? Джейк! В груди что-то лопнуло от напряжения и зазвенело, отдавая вибрацией в сердце.

— Джейк! Макс! Где Джейк?! — срываюсь с дивана, заламывая руки. — Где твой сын, Макс?!

— Отправил его на квартиру, — растерянно разводит руками.

— Мам! Уложи, пожалуйста, Лёшу спать! Меня сегодня не ждите! — вылетаю из дома, хватая ключи и телефон, направляюсь в гараж. — Гена! Ген! Срочно в Москву! Домой!

Запрыгиваю в машину, пристёгиваюсь, набираю Джейку, но абонент недоступен. Елозию на сиденье, крутя телефон и кусая губы.

— Ген, родненький, прибавь газку, — умоляюще ловлю его глаза в зеркале заднего вида. — Я тебе за это дополнительный отгул выбью. Звезду достану. Пирожками всю жизнь кормить буду.

— На пирожки согласен, — растягивается, как Чеширский кот, увеличивая скорость. — За ваши пирожки душу продать можно.

Час! Огромный, жирный, длинный час мы тащимся до Джейка! От тошноты и нетерпения кружится голова! От елозинья по сиденью болит попа и онемели ноги! Всё прошло, как только подъезжаем к подъезду. Сердце ёкает, душа тянется в пляс.

— Спасибо Геночка! С меня пирожки! — из машины выпрыгиваю как сайгак.

— Вас ждать? — задерживает вопрос.

— Нет! Отдыхай! — поворачиваюсь к нему, нетерпеливо подпрыгивая на месте. — Сегодня я ночую здесь! Позвоню утром или днём!

Разворот! Пять метров до подъезда! Восемь ступеней до лифта! Сто тридцать шесть раз до этажа! Двенадцать шагов до двери! Семьдесят пять миллиметров дверного полотна между мной и Джейком! Я люблю тебя, Джейк! Я пришла к тебе!