— На её месте я бы вообще не рискнул выходить из дома… — подаёт голос Ёжик. — Мне не по себе в этой дыре, а ведь я парень.

Лёха как-то совсем скис, и мне стало по-человечески жалко друга, потому что такой участи, как у Кристины, я не пожелал бы никому.

Ну, разве что своей матери.

Тушу сигарету и внимательно смотрю на Шастинского.

— Ты уверен, что для неё не будет перебором, если мы заявимся к ней все вместе? — спрашиваю в лоб.

Одно дело боевая Полина и Оля, которая испугалась просто от неожиданности; здесь — девушка, пережившая настоящий кошмар, и не трудно догадаться, к какому выводу она придёт, увидев на своём пороге пятерых подвыпивших парней.

— Поэтому вы будете стоять как можно дальше, чтобы сначала она увидела меня, — кивает Лёха. — Не хочу её напугать.

Мои брови удивлённо поползли вверх: Шастинский, заботившийся о чужих чувствах — это что-то новенькое.

Осматриваю всю нашу компанию и понимаю, насколько мы все всё-таки изменились с тех пор, как в наших жизнях появились те, о ком можно было и хотелось заботиться.

— Ну может пойдём уже? — бубнит Егор.

Лёха кинул на него красноречивый взгляд.

— Успеешь ты к своей Оле!

Ещё пару секунд он смотрит в нужные ему окна и бредёт в сторону подъезда.

Лифт ожидаемо отсутствует, так что без вариантов поднимаемся пешком. Лёха тормозит перед неприметной деревянной дверью с покоцанной обивкой и категорично качает головой.

— Как только она привыкнет ко мне — заберу её нахуй отсюда.

Одобрительно киваю — я ведь с Ниной сделал то же самое.

Вдохнув поглубже, Лёха стучит в косяк двери и отходит на шаг; мы с парнями чуть заворачиваем за угол, чтобы девчонка нас не заметила. Слышу звук открываемой двери и невольно затаиваю дыхание.

— Лёша? — слышу удивлённый голос девушки, и мозг лихорадочно пытается сформировать в голове предварительный образ, но нихрена не выходит. — Что ты здесь делаешь?

— Я… просто хочу поговорить, честное слово.

Я буквально вижу, как Шастинский при этом поднимает руки в примирительном жесте.

— И о чём же?

Лёха тяжело вздыхает.

— Знаю, что для тебя это непросто, но я не хочу, чтобы ты меня боялась.

На этот раз вздыхает девушка.

— Я тебя и не боюсь.

Шастинский фыркает.

— Можно познакомить тебя с моими друзьями?

Вновь замираю — теперь уже в ожидании ответа.

— С друзьями? — слышу настороженный голос.

Не выдерживаю и выхожу «на свет». Девушка шарахается в сторону квартиры, но Лёха хватает её за руку.

— Ты чё делаешь, дебил? — киваю на его ладонь, похлеще наручника вцепившуюся в руку девушки. — Ты ей щас руку оторвёшь! И ты её, вообще-то, пугаешь.

Лёха приходит в себя и отпускает Кристину; та недоверчиво смотрит на меня, и я пытаюсь улыбнуться как можно дружелюбнее.

— Привет, — протягиваю руку для пожатия и при этом чувствую себя взрослым дядькой, который пытается наладить контакт с ребёнком. — Я Максим. А ты, должно быть, Кристина?

Пока девушка решает, пожать ли мне руку, я окидываю её взглядом. Первое, что привлекает моё внимание — необычный цвет её глаз: по краям радужка была почти чёрной, но по мере приближения к центру светлела до насыщенного синего.

Я словно смотрелся в озеро.

Ну и, в общем-то, глядя на её лицо, было вполне понятно, почему она стала жертвой, как бы жутко и дико это ни звучало — её красота была хоть и холодной, но запоминающейся: карамельного цвета волосы средней длины, заплетённые в небрежную косу, большие чистые глаза, прямой нос, мягкие розовые губы и высокие скулы, — она так и просилась на обложку какого-нибудь модного журнала.

На девушке была домашняя вязаная кофта лимонно-жёлтого цвета, тёмные спортивные штаны в облипку и вязаные носки почти до колена.

Видимо, решившись, Кристина осторожно вкладывает свою ладошку в мою руку, которую я так же осторожно жму в ответ.

Парни так и не решились выйти из своего убежища, но это даже к лучшему — для одного раза Кристине хватит и меня.

— Слушай, Лёха очень хотел поговорить с тобой, но так сильно тебя боится, что у него коленки трясутся, — ухмыляюсь девушке. — Ты уж прояви мужество и выслушай весь тот бред, который он для тебя приготовил — пожалуйста.

Кристина пару секунд сканирует моего напрягшегося друга и кивает.

Я направляюсь к лестнице и, завернув за угол, тяну парней за собой — не хочу подслушивать.

На улице парни смотрят на меня как на восьмое чудо света.

— Не думал, что ты такой чуткий, — ехидно произносит Ёжик. — Почему ты у всех высказался, а при Ольке молчал?

На мою защиту неожиданно встаёт Костян.

— Ты так неожиданно рухнул на пол, что у нас коллективно голосовые связки заклинило. Да и нереально было добиться большего эффекта после ТАКОГО. И вообще, тебя там уже ждут, так что вали на все четыре стороны! Задрал скулить.

Ёжик хмыкает.

— Так и сделаю.

Корсаков по очереди пожимает нам руки и вызывает такси. В машину мы его сажаем буквально за секунду до того, как из подъезда выходит Лёха.

— Ну как? — первым приходит в себя Костян.

Шастинский пару секунд молчит, потом широко улыбается и устремляет свой взгляд на меня.

— Я твой вечный должник, Соколовский.

Фыркаю в ответ — значит, всё получилось.

— Пользуйся на здоровье, Шастинский. — Демонстративно кидаю взгляд на часы. — А теперь уже можно по домам?

Кирюха кивает.

— Я тоже по жене соскучился.

Костян мрачнеет.

— Нет, я точно её украду.

Аминь, брат.

Матвеев как-то смешно кряхтит и извлекает неожиданно из-под полы пальто небольшую бутылку коньяка.

— Ах ты, лисья морда! — ржёт Кир. — Так и быть, пару капель, — и точно по домам.

Костян довольно хмыкает и первым прикладывается к недобутылке; после него эстафету подхватывает Лёха, делает глоток и кривится.

— Ты где эту муть спёр? Ракетное топливо — и то не такое ядрёное на вкус!

— Ну, всё тебе расскажи, — ухмыляется Матвеев. — Много будешь знать — скоро состаришься.

Лёха фыркает.

— То-то я смотрю, что ты на Шапокляк похож! Дюже умный!

— Нечета тебе, дураку!

Мы коллективно ржём, и Кир выхватывает бутылку у Шастинского.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Сдаёшь, Лёха, — лыбится Романов. — Это ж детское пойло, а ты чуть кони не двинул!

— Да ну тебя! — театрально обижается Лёха.

Беру коньяк из рук Кирилла и дела приличный глоток, но совершенно не чувствую вкуса.

— По-моему, ты коньяк с чаем перепутал, — скалюсь в сторону Костяна.

— Не нравится — верни, — тянется он ко мне.

Быстро делаю ещё глоток, и алкоголя остаётся на самом дне.

— Ну ты и жмотяра! — возмущается Матвеев.

Машу в их сторону рукой и тянусь за телефоном — пора возвращаться к своему ангелу и комку шерсти, которые ждут меня. Пожалуй, впервые я так рвался в родные стены.

Во двор четыре машины такси въезжают практически одновременно; мы с парнями дружески обнимаемся и разъезжаемся в разные стороны. Всю дорогу до дома я был в полубреду, и сам процесс подъёма помнил смутно — дополнительная «пара капель» чуток затуманила мозг.

А вот встречу и захочу — не забуду.

Во-первых, в доме играла музыка — это я понял ещё в подъезде, когда только подходил к своей двери; и самым странным тут была не громкость, а выбор песен.

«Linkin Park» и Нина? Серьёзно?

Открываю дверь и буквально на пороге глохну. Голова трещит так, будто грёбаное похмелье УЖЕ пришло по мою душу.

Захожу в гостиную, из которой доносится это адово завывание, и глазам предстаёт следующая картина: Бакс забился под диван, и я скорее догадываюсь о том, что он что есть мочи орёт, потому что громкость просто невъебенная; во-вторых, Нина забралась с ногами на диван и зажала уши диванными подушками так сильно, что её лицо покраснело и очень напоминало перезревшую свёклу.

Я бы ржал долго и громко, если б это всё не было похоже на конец света.

Подхожу к музыкальному центру — «раритетному» подарку родителей на восемнадцать лет — и выключаю эту порнографию нахуй.

Квартира погружается в блаженную тишину; Нина убирает от лица подушки, а вот Бакс покидать своё укрытие не спешит. Только шерсть дыбом, и шипит, как змея.

— И давно ты это слушаешь? — спрашиваю.

— Что? — орёт Нина, и до меня доходит, что она ни черта не слышит.

— Ну просто ёб твою мать, как прекрасно, — бурчу я: чтобы ТАК оглохнуть, десяти минут явно недостаточно.

Силы как-то разом улетучиваются, и я сажусь на пол прямо там, где только что стоял; при этом не могу перестать хмуриться — хз, почему.

Бросаю мимолётный взгляд на Нину, которая стремительно бледнеет, и проклинаю сам себя: наверняка ведь она сейчас вспоминает своего ублюдка-папашу, который поломал ей всю жизнь. Невольно становится обидно, что из-за одного дебила, который ни пить не умел, ни к дочери нормально относиться, Нина теперь всех пьяных будет считать одинаково херовыми.

Несколько минут или часов — я так и не понял — мы просто сидим друг напротив друга и прожигаем взглядами. Бакс наконец выползает из-под дивана и трусцой подбегает ко мне; пару раз глажу его, отчего котёнок начинает мурчать, а после сваливает в кухню. Чувствую, что организм дошёл до той стадии, когда надо просто лечь и выспаться — хотя выпил совсем немного — а с последствиями разбираться на свежую голову. Растягиваюсь посреди гостиной прямо на жёстком полу, но плюю на всё это — главное, протрезветь, а как именно — не важно. Для пущего эффекта накрываю глаза рукой, потому что даже сквозь веки электрический свет лампы меня раздражает.

Примерно через пару минут слышу еле слышный шелест — Нина шевельнулась на диване — а после девушка шагает в мою сторону.

— Макс, — тихо шепчет где-то рядом, но я уже благополучно теряю концентрацию. — Не лежи на полу. Идём в спальню.

Не сдерживаюсь от ухмылки.

— А не противно? Сбежать не хочется? Закрыться где-нибудь?

Никак не могу выбросить из головы выражение её лица, когда она бледнела, глядя на меня.

— Ну зачем ты так, — выдыхает Нина. — Я же знаю, что это ты. А ты сам говорил, что не обидишь. И я не сравнивала тебя с… отцом, если тебя это интересует.