— Уж не кажется ли тебе, что ты один с нею спал?

Зубов дернулся, как от удара. Лицо его пошло пятнами.

— Врешь, — сказал он.

Веденеев молчал. Зубов смотрел на него напряженно, и лицо его подергивалось. Он уже не видел ничего — только губы Веденеева, произнесшие только что эти слова, смысл которых медленно доходил до его сознания. Прошла секунда, пять, десять… Веденеев молчал.

— Ты врешь, — повторил Зубов. В голосе его звучала такая тоска, что Веденеев чуть было не пожалел его. Но он не пожалел. «Незачем было хвастаться», — подумал он. Вслух же Веденеев сказал, пожав плечами:

— Спроси у нее самой…

Солнце уползло за горизонт, оставив за собой багровый рубец. Стало холодно. Они разошлись, не обменявшись больше ни словом.

«Зачем я сказал это тогда?» — спрашивал себя Веденеев два месяца спустя, приближаясь к избе Пелагеи Ивановны, где в комнате, именуемой «конторой», снова должны были собраться изыскатели, чтобы отметить окончание работ на мизинцевском участке.

И теперь он не видел за собой прямой вины, ни в чем особенно не раскаивался, но в то же время постоянно чувствовал себя в чем-то виновным. И это непрестанное ощущение непонятной ему виновности лишало Веденеева уверенности в себе — качества, которое составляло его главную суть и которым он так дорожил. Ощущение было такое, словно у него больной зуб, который на минуту успокоился, но может снова заболеть в любое время. Перед этим подстерегавшим его ощущением вины он был беззащитен. А может быть, его все же мучила совесть.

Он помнил, что тогда, на следующее утро после разговора, пришел в контору первым. Он уже не думал тогда об этом разговоре, не придавал ему никакого значения. Не такое, во всяком случае, какое придавал этому несчастному разговору Зубов. Это он понял сразу, когда увидел Зубова — желтого, с темными кругами вокруг глаз, постаревшего лет на десять. Зубов вошел, сел, не поздоровавшись и не ответив на веденеевский «салют». Не поднимая глаз, развернул карту, взял линейку, карандаш. Веденееву было видно, как дрожали его руки. Сначала он даже не понял, в чем дело, потом, вспомнив, удивился: из-за такой чепухи! Наверное, в те несколько минут, что они сидели вдвоем, еще можно было что-то исправить. Но кто должен был исправлять? Зубов? Вряд ли. А Веденеев только тогда понял это, когда в комнату ввалился Коля-большой. Тогда Веденеев перехватил взгляд Зубова и понял, чего ждал он от него, Веденеева, но было уже поздно.

Почему-то Веденееву казалось, что все неудачи, которые постигли Зубова потом, брали начало в этом злополучном разговоре. «Ерунда, — убеждал он себя, — так ведь не может быть…» Но затем снова возвращался к этой же мысли.

Все были в сборе, даже Володя Крюков, еще желтей самого Зубова, пристроился в уголке. За поясом Тузова, поблескивая лезвием, торчал топор; Коля-большой разминал широкие плечи.

Зубов, ни на кого не глядя, начал:

— Вот мы, вот наша трасса, вот трасса Мизинцева. В сущности, есть только один путь: отобрать все необходимые инструменты и оборудование и двигаться так… — дрожащий карандаш двинулся по карте, оставляя за собой багровый след. — Сначала пойдем на Орлики, до развилки. Вот сюда. Отсюда до начала трассы нашего участка всего двадцать километров. Мизинцев пойдет нам навстречу. Вот отсюда они пойдут, глядите.

Все поглядели.

— Итого двадцать километров, — сказал Зубов жестяным голосом, — это примерно шесть часов.

— Больше, — сказал Коля-большой. — Это ж тебе не тротуар. Да еще до развилки надо дойти.

— Ну, семь часов, восемь. Зато мы сразу на месте. Время дорого.

— Пройдем ли? — усомнился Тузов. — Там, на карте-то, вроде тропы хоть что обозначено?

Зубов кивнул.

— Лежневка. Тут обозначена лежневка.

— Так она сгнила уже, наверное, — впервые подал голос Веденеев.

Зубов чуть заметно вздрогнул при звуке его голоса, но не сказал ни слова.

Веденеев перехватил его полный ненависти взгляд и пожал плечами.

— Ну, решили. — Зубов стал сворачивать карту. — Теперь другой вопрос — об обязанностях. Трассировку я беру на себя…

Никто не возражал.

Зубов все никак не мог свернуть карту. Наконец свернул.

— Я думаю, — сказал он, — что Крюков справится со вторым нивелиром. А, Володя, справишься? А с первым пойдет Цветаев — я договорился о нем с Мизинцевым. Коля-большой поможет буровикам, когда они подойдут, а пока будет там, где тяжелее.

— Это по мне, — степенно кивнул Коля-большой. Но глаза его смеялись. Он был веселый человек…

— Остальные обязанности распределим на месте. Пошли.

— И то пора, — подтвердил Тузов. — Колька с лошадьми уже, поди, у конюшни.

Веденеев и Зубов выходили последними.

— Ну чего ты психуешь? — Веденеев искоса смотрел на помятое лицо Зубова. — Сердишься, что ли?

— Нет, — сказал Зубов. — Не сержусь. Это не так называется.

Веденеев пожал плечами. «Не хочешь — как хочешь», — подумал он.

Зубов не врал. Он действительно не сердился. Он даже не мог бы назвать того, что с ним творилось за последние десять часов. Ночь без сна, и мысли — густые, ленивые, тяжелые. «Что мне делать, что мне делать, что мне делать?..» И так до бесконечности. Боль была настолько сильна, что за все это время он даже не вспомнил о Веденееве, который эту боль причинил… Однако слова, сказанные Веденеевым, разъедали душу, как кислота, и тут уж Зубов ничего не мог поделать. «Спроси у нее… спроси у нее самой…» Что? И зачем?.. И Что это меняет?

Марина пришла к нему поздно вечером.

— А я ждала тебя… — И увидела его искаженное лицо. — Тебе нехорошо?

— Нет, нет, — попытался уверить ее Зубов, — все в порядке.

Но обмануть любящую женщину? Зубову эта задача была не по силам.

— Я же вижу…

Молчание.

— Я спрашиваю тебя, что случилось?

Молчание.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Марина… Я… Юрка… — Ему стыдно было поднять глаза.

— Ну? Что «Юрка»? Что? Что тебя мучит?

Он только помотал головой. Как мотают от зубной боли.

— Хорошо, — сказала она. — Ну что ж, Гена. Решай.

Он сам себе был противен, но ничего не мог с собой поделать. И не мог взглянуть ей в глаза, и не верить ей не мог. Но сомнение грызло его, сомнение это касалось не прошлого, а будущего.

Она прислонилась к стене и стояла так до тех пор, пока он через силу не поднял голову и не увидел ее лица. А увидев, он обнял ее и сказал:

— Не оставляй меня. Слышишь? Никогда не оставляй. Что бы ни случилось.

— Да, — сказала Марина. — Да. Я и в лес с тобой поеду.

— Что? Ни в коем случае!

— Ты же сам только что говорил. Да я уже и отпуск взяла. Нет, Гена, не отговаривай меня. Я буду теперь всегда с тобой.

Около изгороди Колька-маленький придерживал трех лошадей. Телеги для них находились тут же. Одни лишь недоуздки были на лошадях, и Колька-маленький, ухватив в охапку сбрую, бросил ее к ногам Зубова.

— Геннадий Иваныч, ты Ласточку запрягай, а я Орлицу. Ладно?

Зубов поочередно смотрел то на сбрую, то на Кольку-маленького, который, словно фокусник, манипулировал всеми этими таинственными чересседельниками, уздой, хомутом и так далее.

— Ну, чего же вы? — крикнул Колька. — Геннадий Иваныч, не хватает, что ли, чего?

— Да нет, — сказал Зубов, краснея от злости. — Я ведь не умею.

Колька остановился, как громом сраженный.

— Че-го? Ох, мать честная, вы что, шутите?.. — По тому, какого цвета был Зубов в эту минуту, ясно было, что он не шутит. — Как же так? — вслух размышлял Колька. — Взрослый мужик — и коня запречь не умеет! Да у нас любой сопливый умеет. Ну ты, пентюх, умеешь? — крикнул он десятилетнему мальчишке, вертевшемуся под ногами. — Можешь запречь?

Мальчишка сказал обиженно:

— А то нет?

— Ну так не разевай рот, а бери сбрую да работай.

Мальчишка, вне себя от внезапно привалившей удачи, сразу взялся за дело. Через десять минут все было готово, и только запомнил Зубов, стоя в стороне и с завистью следя за расторопными ребятами, что было ему в тот момент — хоть сквозь землю. И то сказать: учили его, кажется, всему, что только может пригодиться, еще больше тому, что и не пригодится никогда, а вот как лошадь запрячь, или косу отбить, или топор насадить или наточить, чтобы был острее ножа, как палатку ставить под дождем да обед варить — этому так и не научили. Вот и ходи теперь в дураках.

В себя он пришел самым неожиданным образом — верхом. Сидел он в седле, как куль, рядом гарцевал Колька, для большего эффекта гоняя свою кобылу взад и вперед, позади тащились две телеги. На одной из них сидела Марина. Веденеев, Тузов и Коля-большой шли рядом, разговаривали.

Было уже около десяти, когда они оказались за околицей. День выдался волшебный, ясный. По обеим сторонам дороги поблескивала роса, которую солнце, хоть и яркое, но холодное, не успело высушить. Неподвижные лужи отражали бледно-голубое небо и легкие белые облака. Со стороны леса надвигался густой, острый запах листьев, грибов, хвои, ягод. Красивый это был день, и поход, начавшийся в такой день, не мог, казалось, окончиться ничем дурным.

— Здесь, — сказал Зубов и сполз на твердую землю с проклятой клячи. Присел на пень, стоявший у самой развилки. Тузов, Коля-большой и Веденеев подошли к нему. Солнце, повисев в зените, уже с час назад отправилось на запад.

— Вот тут, — Зубов ткнул пальцем в разложенную на коленях карту. — Вот тут, видите… Та самая лежневка. Да, мы на месте.

— Это времянка, — сказал Веденеев. — Дорога лежневая временная — так по обозначениям. Может, проще дать крюка через Кузовлю? Неизвестно, что тут осталось от этой лежневки.

— А что ей может сделаться? — возразил Зубов и посмотрел при этом на Колю-большого. — Ты бывал здесь?

Коля покачал головой: бывать-то бывал, да только давно. Он больше в другой стороне охотится, тут ребята из села Лебединки ходят.

— А откуда вообще она взялась здесь, эта лежневка? — заинтересовался Веденеев.

Тузов объяснил. Лет десять назад взялись тут было строить дорогу на Вологду и просеку прорубили, да потом, видимо, появились другие соображения, так и бросили все.