— А может, — осторожно сказал Тузов, — и впрямь через Кузовлю? На случай, если харчи подвозить да трубы для бурения, так там, факт, надежней.

— Это и дураку понятно, — небрежно подхватил Веденеев. — Там же дорога. Подумаешь, день пути, зато дело это ясное и твердое. А что там еще за лежневка, черт ее пробовал. Наверняка там болото.

— Болото? — не глядя на него, упрямо сказал Зубов. — Сейчас болот нет, все высохло. Лето было вон какое жаркое. Впрочем, если кто боится идти через лес…

Веденеев пожал плечами и пошел к задней телеге, где на мешках с провиантом лежал Володя Крюков, натянув на глаза козырек кепки. Коля-большой высказался за лежневку. Его поддержал и Колька-маленький: «Лесом — оно интересней. Да и чего зря лошадей морить?» Итак, коллегиальность — это хорошо, но надо ведь сказать и последнее слово. Ему, Зубову. Вот что значит власть. Зубов сейчас оценил это слово в полной мере. Скажет он «по дороге» — и все двинутся по дороге. Скажет «лесом» — так оно и будет. Ну, ладно. В том решении, которое у него созрело, немалую роль сыграло то, что именно Веденеев высказался против лежневки. В душе Зубов и сам уже задумывался: правильно ли он выбрал путь? Более того, что-то говорило ему, что потеря одного дня при движении в объезд вполне может окупиться удобством передвижения. И может быть, промолчи Веденеев хоть пять минут, он и сам согласился бы на другой путь. Теперь это было для него невозможно. Он представил себе ухмылку Веденеева и понял, что даже если бы ему, Зубову, суждено было утонуть в болоте, он все равно пошел бы через лес. И они пройдут через лес, назло всем, и Веденеев поймет тогда, кто из них настоящий мужчина. Итак — лес.

— Поворачиваем. — И Зубов задвигал по карте карандашом. — До цели осталось двадцать километров. Остановимся вот здесь… — И он показал место, где на карте были обозначены остатки каких-то строений, разобранные бараки, что ли.

— Ну что, можно? — Кольке не терпелось.

Зубов кивнул.

Колькина кобыла, махнув хвостом, скрылась в лесу. Зубов, стиснув челюсти, взобрался на своего Росинанта. Следом, заскрипев, двинулись телеги.

Здесь и вправду была когда-то просека. Теперь это заброшенное место почти сплошь поросло густым березняком и елочками. Время от времени попадались остатки деревянных мостов — там, где, по мнению неведомых авторов проекта, осуществить который так и не удалось, должна была пройти насыпь, перекрывающая водостоки; нелепые и черные от времени, стояли эти деревянные мосты на суше: дождей давно не было. Местность сначала поднималась, потом пошла под уклон. Два-три ручейка почти бесшумно несли темно-бурую воду к неведомым озерам, огромные валуны грели на солнце свои розоватые гранитные туши. На рябине, вниз головой, сидел красный дятел, на людей он не обращал никакого внимания. Быстро, как молния, пронесся рябчик и скрылся в ельнике. Лес жил своей обычной жизнью, ему не было дела ни до людей, ни до коней.

А люди постепенно подпадали под действие этого мира, и если сначала слышны были шутки и выкрики, то потом лишь изредка кто-либо говорил одно-два слова. Слова здесь, в лесу, казались лишними. «Не слишком ли много мы теряем, — глубокомысленно рассуждал Зубов, покачиваясь на лошади, — не слишком ли многого мы лишаем себя, когда живем в больших городах, отрываясь от леса, от самого корня жизни, от того, что сопровождало нас на длинном пути от наших далеких лесных предков… Мы утрачиваем не только уменье запрячь коня или наточить топор — это бы еще полбеды, хотя и эти навыки нужны, — мы утрачиваем нечто гораздо более значительное. Ведь человек и окружающая его природа, в сущности, неразделимы. И как безжалостно мы обворовываем себя, когда свободные часы бездумно тратим не на восстановление этого утрачиваемого единства с окружающим миром, а на черт те что: на карты, сплетни, пересуды, просиживание диванов…»

Вдруг конь под Зубовым ступил на что-то, что треснуло. Затем земля стремительно понеслась Зубову навстречу, и удар о нечто твердое лишил его сознания. Но он еще услышал конское ржание и испуганный женский вскрик. Остальное скрыла темнота.

— Ну как? Жив?

Зубов смотрел и не видел, все расплывалось у него в глазах, и только постепенно предметы и люди стали входить в твердые обозримые границы. Он сел. Это стоило ему немалых усилий. В голове звучал, не прекращаясь, волнообразный гул. Так сидел он и бессмысленным взглядом смотрел на окружавших его людей. Веденеев спросил:

— Ну, что теперь будем делать?

— А что, собственно, случилось?

— Эх ты, Иван Сусанин…

Марина посмотрела на Веденеева. Он поперхнулся и отошел. Но, отойдя, крикнул, ни к кому не обращаясь:

— Ну что, будем возвращаться?

Зубов присел на корточки, в голове волнообразный гул сменился тупыми болезненными ударами. Только тогда он заметил, что голова у него забинтована. Тузов придерживал его за плечи. Ах, да! Зубов вспомнил, как земля рванулась навстречу. Что ж это было? За его спиной Веденеев громко сказал Крюкову: «Я же говорил… эти старые лежневки — дерьмо».

Коля-большой пальцем показал — в зеленом покрове виднелось черное пятно. «Чуть было не погибла Орлица», — сказал он. Тогда Зубов посмотрел назад — Орлица вся была в грязи до самой холки, и переднюю левую ногу она держала как-то странно. Колька-маленький уже колдовал рядом. Болото. Коля-большой подтвердил: «Да. Лежни прогнили совсем. Не ступить». В глазах его был вопрос: «Может, и вправду возвращаться обратно?»

Все молчали. Впереди было всего десять километров, а если теперь возвращаться — вчетверо больше. Зубов судорожно глотал слюну.

— А может, пройдем? — сказал вдруг Тузов. — Здесь большого болота быть не должно. Метров двести или триста. Дальше посуше будет.

— Главный… вопрос, — раздельно сказал Зубов, всей спиной ощущая присутствие Веденеева, — можно ли пройти это место с грузом. Надо попробовать. — Голос его звучал только что не умоляюще. Он не мог возвращаться.

Стоявший все это время молча Володя Крюков вышел вперед.

— Дай-ка, — сказал он ленивым голосом и сбросил плащ. Пригляделся. Пошел осторожно, глядя под ноги. Видно, не все лежни прогнили до конца. Под ногами Крюкова все время поскрипывало, но эти опасные триста метров он прошел-таки. Оттуда он крикнул: «Здесь посуше». Потом вернулся.

— Там суше, — сказал он. — Но лошадям не пройти.

Зубов оглядывался по сторонам — болото, недлинное, но узкое, было зажато двумя холмами, обхода не было, склоны холмов обрывались в этом месте едва ли не вертикально.

— Давай груз, — сказал Крюков. Сонное выражение исчезло с его лица. — Что взять?.. Ну, для начала палатку, в ней килограммов сорок, а больше никто не донесет, пожалуй.

— Я пойду подстрахую, — сказал Коля-большой.

И снова — треск, треск, треск… В одном месте нога Крюкова проскочила между двумя лежнинами, но Коля был наготове. Минут через десять оба добрались до твердой почвы. Идти можно, только внимательно — таково было их заключение.

Зубов даже удивился — никто больше не предлагал возвращаться.

— Колька, ты возьмешь лошадей и вернешься. Через недельку наладим подъезды, тогда приедешь, трубы привезешь. А это все разгружай, — командовал Коля-большой.

Две телеги разгрузили быстро. Рассуждали:

— Ну, все не забрать. Что оставляем? Инструмент.

— Надо бы взять с собой…

— Да нет же, нельзя оставлять в лесу продукты, мало ли что…

— Медведь?

— Может, и медведь… и волк, и рысь. Значит, инструмент оставим.

Зубов, морщась, сказал Веденееву, стоявшему с безучастным видом:

— Да ты разберись хоть, что в какой мешок кладут. Еще пять минут — я отойду.

Зубов сидел, закрыв глаза. Спать ему хотелось жутко. Мысли текли, словно нефтяные пятна на реке — бесформенные, неопределенные. Если не шевелиться, боль утихала. Открыть бы глаза… Вот чем все кончилось. Вот так все кончилось… А что, собственно, кончилось?.. Почему я сижу? А где Марина?..

В ту же секунду к нему подошла Марина, но Зубов не шелохнулся и ничем не дал понять, что почувствовал ее присутствие. «Надо было — дорогой, через Кузовлю», — подумал он, и от этого боль стала еще сильнее. Веденеев-то оказался прав. Действительно, Иван Сусанин. Надо немедленно встать и делать свое дело.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Марина. В голосе ее было непонятное смущение.

«Вот и Марина поняла, какую жалкую картину представляю я здесь» — так понял ее смущение Зубов. Но сил подняться у него все равно не было.

— Хорошо, — ответил Зубов, не открывая глаз. Он чувствует себя хорошо. Он чув…

Действительно, все было бы хорошо, если бы земля под ним кружилась хоть чуть помедленней. Просто невозможно было, так быстро она кружилась. Зубов открыл глаза, лицо Веденеева, склоненное над ним, казалось очень большим и очень плоским, в глазах — как показалось Зубову — сожаление. Зубов криво улыбнулся.

— Карусель, — сказал он, но Веденеев не понял. Что он сказал? «Бредит». Сам ты бредишь… Улучив момент, когда земля стала кружиться чуть помедленней, Зубов предпринял попытку встать. К его удивлению, попытка удалась. Он стоял, хотя и пошатывался.

— Ну, собрались?

Все глядели на него. Зубов тоже обвел все эти знакомые лица мутным взглядом и хрипло сказал:

— Ну, что? Я — уже покойник, по-вашему?

Но все смотрели, как через белую повязку проступала кровь. Только Зубов этого не видел.

— Где мешки? Приготовили? — Зубов подошел к мешкам: один, два, три, четыре больших, один маленький… Тузов, Коля-большой, Веденеев, Крюков… а маленький, выходит, Марине. А он уже не в счет. Он так и спросил: — А я — я уже не в счет?

— Ты так-то хоть дойди, — хмуро сказал Коля-большой.

— Пошел ты… — сказал Зубов. — Благодетели! — Он выругался про себя, от этого стало как-то легче. — Где мой мешок? Молчите? Беру любой. — Он наклонился и чуть не упал. — В этом — что?