А мандарины…
Это тоже Зина придумала. Давно уже не стоит она у пивного крана, давно уже не пахнут красивые ее руки пивом, пахнет она вся теперь лосьонами и духами, — умный вовремя меняет профессию, все у нее тип-топ, хватит и себе, и дочке, и тебе, Слава, хватит, только будь умницей, не спорь, не зарывайся, не огрызайся и не строй из себя героя, будь героем в постели, а остальное я беру на себя.
Мандарины.
Света.
Света, Света. Ходит где-то. Оставляет без ответа. Не дождешься и привета. Телочка-перепелочка. Света — молодец. Что-то она чувствует. Сделала ему подарок перед Новым годом, в первый день рождества Христова, того самого Христа, который без всякой чуткости отнесся к торговцам. Десять ящиков мандаринов. Вот это да. Что, откуда? Молчание, молчок. «Надо их продать и побыстрей». Все понятно. Ничего объяснять больше не надо. Никакого криминала — естественная убыль, которая, тем не менее, даст совершенно естественную прибыль. Доверие директора. Он должен его оправдать, и он оправдает. Налетай, расхватывай! Кто не купит ребенку заморский гостинец, кто пожалеет два рубля! Доходы населения растут, статистика это знает, на руках у народа более трехсот миллиардов рублей, не считая тех, что лежат в чулках, между простынями в комодах и прочих укромных местах. Только крикни — и уже очередь. И правильно, деньги в могилу не унесешь.
Света все не идет. Он у нее не один, нет, не один. Света умеет торговать, временные точки выброшены и на Загородном, и на Социалистической, а может и на Джамбула — его это не касается. Внезапно ему показалось, что он ошибся в итоге. Не может быть. Он снова вываливает бумажки, сортирует их, разглаживает. Все проверить. Он должен все записать. Подвести итог. Желтые к желтым, красные к красным. Это сейчас главное. Остальное забыть. Забыть, забыть, забыть, все забыть, забыть, какое небо было там над головой, забыть, как был он счастлив, забыть, как шли они, держась за руки, по аккуратным, словно игрушечным дорожкам, забыть звонкий голос экскурсовода, синеву над пагодами, причудливые крыши дворцов, молелен, пять тысяч лет культуры, во́йны, стихи и стихии, порох и бумага, плотины, джонки, шелковые свитки, шелковистые волосы, черные как ночь, забыть. По жилам текут уже другие реки, ни в одну из них нельзя войти дважды, это реки выпитого портвейна и бормотухи, они текут, ударяя в затылок, и в глазах становится темно. Все забыто. Где-то растет дерево — из него сделают крест; где-то в яслях заплакал младенец — над ним склонилась Мария. Какая между этим связь? Уставшие волхвы щелкают пальцами, гремят погремушкой, в небольшом имении под Римом в короткой детской одежде бегает маленький мальчик, его зовут Понтий Пилат, он ловит бабочку, он смеется. Где-то выбросил первые побеги терновый куст, он еще без колючек. Всему свое время. Все случится. Где-то, когда-то. Маленькая девочка Е Кэ-тон, которую он любил когда-то, в ином веке, в ином месте, человек по имени Князев, где-то она сейчас, где ее коротко стриженные волосы, где ее руки, обнимавшие его, ее маленькие груди, твердые, как камешки. Где-то, а может, нигде. Все исчезло. Ничего нет. А жизнь? И жизни нет. А Князев? Уж он-то наверняка есть, Славка Князев, куда же он мог бы задеваться, чемпион, сталинский стипендиат, красавец и умница, светлая голова, умелые руки. Есть он или нет?
Его нет. Нет его, нет. Молчок, все тихо. Не дыши, считай бумажки, улов хорош, сегодня Зина будет довольна, она пустит его в постель, она будет его любить. Кого — его?
Молчок.
Нет больше Князева. Все.
Что-то происходит. Что-то взрывается, взрывается что-то в груди того, кто был когда-то Князевым. Что-то такое. В груди. Да что же это? Он сжимает кулаки. Сволочи. Кто это? Сволочи. Что-то такое жжет, что-то такое не дает дышать. Воздух вырывается у него со свистом, кулаки сжаты. Что? Что? Что вы со мною делаете, что вы со мною сделали, что я сам сделал с собою…
Он бьет по прилавку. Тишина. Гудят какие-то машины. Кто-то скребется в дверь. Прочь. Он бьет еще раз. Будка вздрагивает, ей больно, за спиной с грохотом валятся ящики из-под мандаринов. Он бьет по прилавку, словно найдя виновника, — раз, и другой, и третий. Где Князев? Где он? Прежний, не этот? Он бьет. Будка трясется. Она вот-вот развалится, она не рассчитана на это, на взрыв страстей, на удары кулаком. Грузный человек в грязном переднике бьет снова и снова, словно молотом, ударяя кулаком по прилавку. Подобно листве, подхваченной ветром, летят на заплеванный пол бумажные листья — зеленые, красные, синие. Лысая лампочка на потолке истекает желтым болезненным светом, синие мухи в испуге забились в угол. Все трясется, лампочка вздрагивает, она словно живая, она похожа на фантастический глаз неведомого животного, повисший на зрительном нерве. Свесившись с потолка, глаз видит человека, по лицу которого текут мутные слезы…
Мое воображение рисует мне то эти картины, то другие.
На самом деле все могло быть иначе, не так, по-другому. Именно непредсказуемость реальности ставит в тупик писателей и детективов.
Реальность сегодняшнего дня: очередной завтрак. В кают-компанию я снова заявился последним, там уже не было никого, кроме кока. И снова привычка этой девушки по имени Лена не носить ничего под прозрачной блузкой меня смутила — состояние, не свойственное ни мне лично, ни вообще людям, прожившим достаточно долго. Красивая грудь… А какой же она, скажите, должна быть у двадцатилетней девушки. И острые твердые соски нежно-розового цвета — в этом тоже не должно быть ничего удивительного. Лена: двадцать лет, выпускница кулинарного специализированного ПТУ, коротко остриженные волосы, круглое лицо, зубы со щербинкой.
Карие глаза, прямой взгляд.
Она мне нравится. Когда-то, много лет тому назад…
Лена убирает со столов. Ее движения быстры и скоры, и вообще вся она ладная, и синие потертые джинсы сидят на ней как влитые.
Я был женат, потом жена ушла от меня, потом были какие-то женщины в моей жизни (а может быть, это я был в их жизни).
Причин для смущения нет.
Лена убирает со столов.
Мой завтрак ждет меня: то же, что и у всех. Ветчина (шведская), нарезанная толстыми, в палец ломтями, финское масло, отдающее сливками, яйца. Количество не ограничено.
Лена уже все убрала. Теперь она возится в подсобке.
На выбор — чай или кофе. Кофе — отличный — из каких-то больших и красивых банок. Фирма «Нестле», качество гарантировано.
Я тщательно пережевываю бутерброд с ветчиной и собственные мысли, почему бы не остаться в этой реальности навсегда?
Лена выглядывает и снова скрывается. Видит ли она меня? Я думаю так: она замечает меня, но не видит. Для человека двадцати лет пятидесятилетние не существуют. Точнее, они существуют как фон, в экологическом смысле, как нечто, похожее на экспонат.
Я допиваю свой кофе, стараясь продлить удовольствие. Каюта Лены в трех шагах от моей собственной, но это ничего не значит. Абсолютно ничего. Если бы я собирался выполнить взятые на себя обязательства, если бы я действительно собирался писать очередной свой роман на производственную тему, как делал это не раз и не два (роман мог бы носить название «Река-море»), вот тогда я мог бы записать в свою записную книжку все, что мне удалось о ней узнать: и то, что ей двадцать лет, и то, что она плавает уже второй год, и то, что ни с кем из команды не спит и получила (и отклонила) уже три предложения выйти замуж.
Она побывала уже в Финляндии, Швеции, Италии и Марокко. В Иране она не была, лесовоз идет туда впервые. Лена курит, но пить она не любит…
Зачем мне все сведения? Они никогда не попадут ни в какую записную книжку, я не собираюсь писать никакого романа из жизни речников. Вообще какого-либо романа, с этим покончено.
Жизнь речников останется не отраженной в отечественной литературе, разве что кто-нибудь из моих коллег-маринистов, устав вздымать волны бумажных морей, обратит свой взор на внутренние водоемы.
Что сомнительно.
Я допил, наконец, свой кофе, меня никто не гонит, я могу сидеть, сидеть просто так, сидеть сколько мне угодно и смотреть на Лену, или смотреть в иллюминатор, или смотреть в прошлое.
Лена прибирается в кухне. Разумеется, кухня эта, оборудованная множеством всяких электрических приспособлений шведского производства, называется камбузом, это морская традиция — вне зависимости, плывешь ли по морю, озеру или реке. И под ногами не пол, а палуба, и поднимаешься ты или опускаешься не по лестнице, а по трапу.
Камбуз оборудован электроплитами, электромясорубкой, огромным морозильником. Все сверкает. С моего места видны еще какие-то предметы, назначения которых я не знаю. И вообще…
И вообще, подумал я вдруг, я знаю поразительно мало для человека, прожившего более пятидесяти лет. Но затем я вспомнил, что нагадала мне цыганка. Это было в Одессе, куда я поехал после окончания института, в Одессе строили новый аэродром, и без меня им было не обойтись. Моя жена была со мной, она ждала ребенка, и цыганка сказала прежде всего, что это будет сын, и что сам я проживу очень долго, очень.
Сын у него действительно родился, и если предсказание цыганки обладало по-прежнему своей силой, то впереди для познания и всего остального в запасе было еще лет сорок… и даже больше.
Зевс и Гера — со скипетрами.
Посейдон — с трезубцем.
Аполлон — с кифарой (нечто вроде лиры).
Артемида — с луком и стрелами, иногда с собаками.
Гефест — с молотом и клещами.
Афина — в шлеме, со щитом и эгидой (шкурой, на которой привешена голова Медузы).
Арей — в доспехах гоплита.
Гермес — с крылышками на сандалиях; в руке жезл, керикейон, обвитый змеями.
Ника — с крыльями и венком в руке для победителя.
Ирида — с крыльями.