В Бухаресте их встречали. Их ждали, ждали давно, поезд запоздал, но встреча от этого не была менее теплой. Им поднесли цветы, букет тюльпанов получил руководитель делегации Тогрул Оркеев, букет гвоздик член делегации Вениамин Чижов. Вспыхнули и погасли блицы, фотокорреспонденты поспешили сдавать материал: в Бухарест прибыла делегация советских писателей. Они прошли к выходу, машины уже ждали их на привокзальной площади. Шел снег, но он был им не страшен. Вспыхнул еще один блиц. Их усадили в машины. Снег повалил вовсю. Народ спешил по своим делам точно так же, как дома. Немногочисленную делегацию никто не заметил. Здание Северного вокзала отодвинулось, затем скрылось за снежной пеленой. За окнами машины, почти невидимый сквозь падающий снег, лежал чужой заграничный город. Столица хотя и дружественного, но, несомненно, зарубежного государства. Чижов знал точно, что он первый раз за границей; на всякий случай он настроился на то, что и в последний. Чувствовал ли он волненье? Да, чувствовал. Тем не менее ему было хорошо. Настолько, что усилием воли он заставил забыть себя о некоторой сомнительности своих прав на пребывание здесь.

Машина свернула куда-то, потом свернула еще раз.

Из того, что Чижову удалось разглядеть, он сделал вывод, что Бухарест похож на Ригу. Он счел необходимым поделиться своим глубоким наблюдением с переводчицей. Ведь ему по статусу — подумать только! — полагалась персональная переводчица, вот она и была рядом; только ради этого одного стоило ехать в такую даль и даже еще дальше, — такой она оказалась красавицей, похожей на итальянскую кинозвезду, говорившую к тому же по-русски без акцента, что выяснилось тут же. О господи! — воскликнул Чижов, рассмотрев свою спутницу как следует, и немедленно в нее влюбился. Думайте что хотите, но член советской писательской делегации Чижов на пятой минуте знакомства влюбился в совершенно до того незнакомую ему красавицу румынку, чего, вполне вероятно, не случилось бы, не будь эта девушка так фантастически похожа на Лючию Бозе, в которую не только Чижов, но и все его сверстники были влюблены с той самой минуты, как она показалась в фильме «Рим в 11 часов», и которая впоследствии, изменив как Чижову, так и его поколению, вышла замуж за не менее известного испанского тореадора, кажется, Домингина, так что, с учетом вышесказанного, стаж влюбленности Чижова был не так уж легкомысленно мал. Как первая, так и вторая Лючия Бозе ничего не знали о чувствах, обуревавших влюбчивого Чижова. Первая Лючия Бозе, бросившая в свое время кинематограф ради тореро, наверняка пожалела о том, что не дождалась Чижова, поскольку с убийцей быков она не была счастлива; она была бы много более несчастна, знай она, что рядом с Чижовым в те незабываемые времена, в тесном и душном зальчике кинотеатра «Экран», что приютился на Большом проспекте Петроградской стороны, замирали, не сводя глаз с экрана, такие достойные люди, как Сомов и Вовка Гаврилов, будущий космонавт, — любой из них никогда не бросил бы Лючию Бозе, как это сделал неблагодарный испанец. Если говорить всю правду — а это конечно же следует сделать, — то последующие просмотры фильмов выявили некоторые разногласия и несовпадения во вкусах: так, скажем, будущий космонавт Гаврилов отдал свое переменчивое сердце Джине Лоллобриджиде, Сомов — Сильване Пампанини, но Чижов — тот был и оставался верен героине «Рима в 11 часов» и «Смерти велосипедиста».

И вот, кто бы мог подумать, не прошло двадцати пяти лет, как его мечта исполнилась или, по крайней мере, приблизилась к исполнению вплотную, о чем некий романтический школьник из Двадцать первой средней вечерней школы рабочей молодежи (Пионерская улица, дом шесть), днем работавший учеником слесаря на трикотажно-чулочной фабрике «Красное знамя», не мог всерьез и подумать, и что не мог увидеть даже в самых своих тайных и сокровенных снах: чужой, абсолютно импортный город, непонятная, но волнующая речь окружающих и длинная машина с шофером, а рядом — не с шофером, разумеется, а с ним, Чижовым, — прекрасная девушка с длинными волосами…

Сердце его билось толчками.

И тут машина остановилась. Она и остановилась как раз там, где ей было положено останавливаться и где она не раз уже останавливалась в тех давних и сладких чижовских снах — у залитого огнями отеля, над которым прямо в небе висела сверкающая надпись «Континенталь». Это была плоская тридцатиэтажная пластина, возведенная миролюбивой Швецией, как выяснилось чуть позже; некогда воинственные подданные Карла Двенадцатого, так оконфузившегося под небольшим украинским городком, поняли со временем, что мир можно завоевать и строительством гостиниц, — здесь, по крайней мере, Полтава им не грозила, тем более что гостиница была воистину прекрасна. Ее холл был необъятен, все сверкало и блестело, но не дешевым пластмассовым блеском, а темным деревом, бронзой и зеркалами, швейцар у входа был величественнее бронзового монумента и более всего походил на генерала, только что одержавшего решающую победу; если добавить, что ко всему этому он был еще и вежлив, и даже более того — радушен, вполне можно представить себе смущение Чижова, уже давно притерпевшегося к непоколебимому хамству домашних привратников и столпов гостиничной нравственности.

Расторопный рассыльный, усилием воли скрывший удивление, схватил жалкий чемодан Чижова и унес куда-то изделие из брезента, окрашенного в уже облинявшие шотландские цвета. Чижов принял надменный вид, никто не смог бы обвинить его в обладании этим жалким чемоданчиком, вполне можно было подумать, что этот человек ожидает, пока выгрузят его кожаные кофры. Формальности не заняли и трех минут: номера им были заказаны и забронированы, им просто-напросто выдали ключи от номеров и гостевые карточки; разумеется, номера относились к классу «люкс». На скоростном лифте они взлетели к небесам, и еще выше, через перекрытия и далее к звездам, в отдаленные галактики взлетело сердце Чижова, рядом с которым, подобно прекрасному сновидению, стояла переводчица. Руководитель делегации, у которого, разумеется, тоже, была своя переводчица, но, конечно, далеко на такая красивая, как переводчица Чижова, то и дело бросал на последнего взгляды, в которых сквозила тревога, и Чижову показалось, что Тогрул боится за него, боится, что Чижов может потеряться. Сам Чижов не имел ничего против того, чтобы потеряться. У него кружилась голова. Она кружилась у него от заморской жизни, все было точно так, как уже было в его снах, и теперь, когда они таким превосходным образом сбывались, он все больше и больше узнавал их. В тех снах этот мир казался ему прекрасным — таким он и был в эту минуту. Прекрасным был мир, прекрасным был прием, который им оказали, и уже сверх всякой меры прекрасным оказался номер, в который Чижова и длинноногую переводчицу провела кокетливая горничная в фирменном передничке. Номер был не просто прекрасен, он был роскошен, он был огромен, в нем можно было разъезжать на слоне, а при некотором напряжении и на двух, и Чижов, подавленный и восхищенный в одно и то же время, уже не удивился бы, узнав, что слоны уже заказаны и ждут их у подъезда. Теперь он уже не удивился бы ничему.

К счастью, он не думал о том, как он выглядит, а выглядел он, скорее всего, полным идиотом. Переводчица стерла улыбку и спросила:

— Вам нравится?

Чижов набрал полную грудь воздуха и закрыл рот. Потом он собрался с силами и посмотрел в ту сторону, откуда донесся до него этот райский голос; смотреть ему пришлось, по правде говоря, немного снизу вверх — так стройна была обладательница этого голоса, так она была прекрасна. И голос ее был тоже прекрасен — он был низким и теплым, он был нежным, он был…

Чижов наверняка придумал бы подходящее определение ее голосу, как-никак он был почти что мастером слова, но, к своему несчастью, он посмотрел ей в глаза — и тут он понял, что не придумает уже больше ничего и что он погиб и обречен навеки. Глаза, в которые он смотрел, были такими, что у него защемило сердце и какой-то частью своего наполовину парализованного мозга он стал вспоминать, куда он положил валидол. Они были густого синего цвета, внезапно переходившего в зеленый, подобно волне Черного моря в районе Батуми в солнечный день; ее глаза напоминали глаза Сильваны Пампанини, прекраснее которых, по утверждению Сомова, невозможно было себе ничего представить, но более всего эта девушка напоминала ему знаменитую Сару Леандр в не менее знаменитой картине «Мария Стюарт», — вот теперь, глядя одновременно в глаза сразу трех самых красивых женщин современности, Чижов в несколько приемов и кое-как сумел объяснить, что ему очень, очень здесь нравится; несколько приемов понадобились ему потому, что после каждого у него на какое-то мгновение перехватывало горло.

Бедный Чижов! В мгновение ока он снова вернулся в свое детство, несытое и бедное, он снова был маленьким тощим заморышем с килевой от давнего рахита грудью, мечтавшим в темноте переполненного зрительного зала о бессмертных подвигах, которые завоюют ему преданную любовь немыслимой красавицы с роковым взором. Он снова стал робок, как тогда, но он не потерял способности ценить красоту, здесь надо отдать ему справедливость. Оценил он красоту и этой девушки, и он сказал себе, что она прекрасна, да, поистине прекрасна, и сказал это от всей души, и хотя знал, знал твердо, что не по той причине, так по другой не видать ему этой красоты, не для него она предназначена и достанется не ему, но сказал это без зависти, от чистого сердца.

Что было понятно! Ведь на вид ей было едва ли больше двадцати и по возрасту она годилась ему в дочери. Но что с того! Чижов не хотел быть ее отцом. Ему даже на краткое мгновенье отвратительна была подобная мысль, и это, отметим, даже справедливо — справедливо в том смысле, что в эту минуту он снова был молод, молод душой, как тогда, когда они в семнадцатый раз, затаив дыхание, смотрели в «Экране» «Рим в 11 часов»… Те же желанья обуревали его, да, такие же, а в том, что сам он уже давно не такой, он не хотел, нет, он ни за что не хотел признаться даже себе самому.