Он похвалил Верлена. Соня смотрела на него с подозрением. От тонкостей она отвыкла давно. Кроме того у нее было тяжело на сердце, она была беременна, лучше было об этом не думать. Она и старалась не думать. Она ждала, что предложит ей этот человек, явно хотевший что-то предложить. Он предложил достать ей какую-нибудь книгу. Книгу? Она подумала; она подумала вдруг: а может, все обойдется, хотя это было с ней не впервые, ей было немножечко страшно, пусть даже ежа знала, что ничего страшного нет; она рада была бы немного отвлечься и развлечься, сейчас в самый раз было бы что-нибудь попроще, какой-нибудь чемпион с бычьей шеей, но был Чижов. Он предлагал ей? Что?

— Книгу.

— Но какую?

— Любую.

Чтобы испытать его, она сказала:

— Ахматову. Можно?

Через час книга лежала у нее на столе.

— Еще желания будут?

Это было как тайфун. Как самум, ветер пустыни. Чижов потерял голову. Он предложил ей свое общество. Он предложил ей прокатиться на пару дней. Куда? Ну хотя бы в Прибалтику. Что для этого нужно? Для этого нужно было либо кивнуть головой, либо сказать «да». Она кивнула головой.

Решено.

Как все давно женатые мужчины, Чижов любил свою жену; как все, любя, боялся ее, а потому обманывал, как только мог. Он придумал какую-то версию, где был и семинар, и вызов, и творческие планы, он нашел друга с машиной, он нашел еще одного старого друга в Прибалтике, он использовал связи прямые и обратные; он был так нежен, что жене стало его жалко и она сделала вид, что верит ему, — ей ли было его не знать.

И Чижов отбыл. Отбыл вместе с Соней и еще одним персонажем — маленьким, чисто выбритым кавказского вида человеком с машиной «Жигули-2106», с печальными глазами и привычкой к месту и не к месту цитировать древних философов; Соня едва успела оформить в отделе кадров три дня за свой счет, как машина, вздрагивая от скорости, как живое существо, мигом домчала их в маленький игрушечный прибалтийский городок, славный своими гребными регатами, где их уже ждали. Их ждал старый друг Чижова с длинной литовской фамилией, которого для краткости все звали Макс, и Макс показал им два крохотных коттеджа на берегу синего и узкого, похожего на фиорд озера — и то и другое на два дня было в полном их распоряжении. Едва освежившись, они начали светскую жизнь под предводительством все того же молчаливого Макса, перед которым безропотно открывались все закрытые двери: кончилось тем, что в два часа ночи совершенно пьяная Соня влезла в местную достопримечательность — городской фонтан и, подобно русалке, стала плескаться в нем, вздымая тучи брызг; Макс, совершенно трезвый, смотрел на нее с отеческой добротой, Чижов дрожал от возбуждения, владелец «Жигулей» тихо дремал, прислонившись к столбу. «Залезть на дерево, что ли», — мелькнула мысль у Чижова, но он отверг ее. Не без сожаления. Они подошли к своим домикам. Макс незаметно исчез. Знаток старинной философии исчез тоже. Они остались вдвоем — Чижов и Соня. Сейчас! Соня взялась за ручку двери. Чижов поймал ее взгляд — быстрый, трезвый. На мгновение он потерял чувство реальности. «Спокойной ночи. До завтра», — сказала Соня и закрыла за собой дверь. Чижов остался. Он остался один, перед закрытой дверью. Этого он не ожидал. Всего, чего угодно, только не этого. Он не знал, что ему думать…

…Место называлось Анненский мост, и Чижов вспомнил об Иннокентии Анненском, о его стихах, о его жизни и смерти; друг Чижова знаменитый писатель Х. написал об этом в свое время хороший рассказ. Стихов Анненского Чижов не помнил. У Анненского были прекрасные стихи о снеге, Чижов помнил их ритм, но не слова, — впрочем, у него всегда была плохая память. Почему это место так названо, никто не знал. Они миновали паромную переправу. На одном берегу парома ожидали: мотоциклист в некогда коричневой куртке, голубой автобус выпуска 1905 года и «газик», в котором сидели люди с портфелями; на другом под навесом сидели несколько старух. Маленькая девочка с косичками играла с куклой. Здесь же была высокая будка смотрителя с крохотным окошком наверху, выкрашенная в зеленый цвет. Смотритель был внизу. Он поливал цветы из зеленого эмалированного чайника.

Почему человеческой жизни хватает так ненамного, подумал Чижов. Почему? Никогда ему больше не увидеть эту переправу, этих людей, старух, девочку, смотрителя и даже тех, с портфелями. Может быть, он, Чижов, именно тот человек, которого они ждали всю жизнь? Может быть, среди них был тот, кого он сам искал и ищет, тот, кто подскажет ему, как жить дальше.

Вокруг была вода. Вокруг был лес, затопленный лес. Повсюду из воды торчали пни, обрубленные и обломанные стволы, и целые деревья, голые и мертвые деревья. Они давно уже умерли, но, мертвые и голые, все еще цепко, с какой-то безнадежной отвагой держались за землю, в которой росли, словно надеясь на чудо.

На чудо, которого никогда не будет. Разве что в судный день, подумал Чижов, когда архангелы затрубят в трубы и все мертвое снова станет живым. А ведь когда-то, подумал он чуть позже, когда-то это был березовый лес, под деревьями росла трава, и в ветвях щебетали птицы. Где трава, и где птицы? Их нет, как нет и леса. Как нет никого, кто ответит за это.

Из лоции, неизвестно зачем, я выписал себе:

«Река Шола и Шолопасть являются основными притоками реки Ковжа». На какой-то момент я испугался, что и это все исчезнет тоже, как исчез березовый лес, затопленный вонючей водой.

Затопленный лес тянулся без конца и без края. Забитые по всему фарватеру слева и справа бревна стерегли этот высохший лес, даже после смерти не обретший свободы, словно тюремщики.

Теплоход «Генерал Черняховский» проплыл мимо, как белое видение, полное расслабленного веселья, безделья и отдыха.

Отдых? Нет. Только не это, подумал Сомов, только не это, не расслабление, нет, наоборот. Ибо было уже такое, был искус, был соблазн расслабления, хотелось пожалеть себя, махнуть на все рукой и поплыть, поплыть по течению, как плывешь на белом пароходе в летнюю пору, был соблазн отдаться в руки судьбе, дать ей волю и смиренно принять вынесенный ею приговор. Да, приговор; так оно и было. Так оно и было в тот день, так оно было в ту ночь в тюремной камере, накануне суда. Ночь, но никто не спит. Ночь, но никто не спит, тишина, которой никого не обманешь, они еще не осуждены, но уже в заключении, уже давно под следствием, хотя и не осуждены; еще не сказано последнее слово, еще есть надежда. И вот они лежат в своей камере, высоко над спящим городом, с огромной круглой башней, которая, словно маяк, возвышается над городом. Здесь, в этом городе, все случилось, сюда привезли их судить. Но разве они виноваты? Они не виноваты. А кто виноват? Приговор будет объявлен завтра, но они-то знают — они не виноваты. Это просто злой рок, стихийное бедствие. Это ухмылка судьбы — этот взрыв, эта авария, обрушившая перекрытие, разметавшая колонны, исковеркавшая их жизнь, жизнь ни в чем не повинных людей. Потери и жертвы имели место, а раз так, то, значит, должны быть виновные. И вот они названы, разысканы, собраны вместе в этой камере, а среди них — он, главный виновник, он, Сомов Анатолий Васильевич, «рождения 22 декабря 1933 года, уроженец города Ленинграда, с высшим образованием, в 1957 году окончил… институт, по специальности инженер-строитель, состоял членом КПСС с 196… по 197…, исключен из рядов КПСС решением бюро обкома КПСС от 11 апреля 197… в связи с настоящим делом, ранее не судим, женат, имеет сына… награжден орденом «Знак Почета» и медалями, в момент совершения преступления работал начальником отдела вентиляции и одновременно главным инженером Проектного института…» и все это он, Сомов, который и обвиняется в преступлении, предусмотренном статьей 172 Уголовного кодекса РСФСР, обвиняется «в преступной халатности при исполнении служебных обязанностей».

Он?

Он — в преступной халатности? Он? Который… который всегда, всегда, всегда самый первый, всегда раньше всех, раньше всех на работу, старший инженер, групповой инженер, зам. начальника отдела, начальник отдела, зам. главного инженера, все раньше и раньше, и, наконец, главный инженер института Сомов А. В. С семи утра до девяти вечера главный инженер головного института Сомов Анатолий Васильевич, не зная ни дня ни ночи, он, который тянул из себя жилы, оставаясь при всем том еще и начальником отдела, что было уже просто выше человеческих сил и было бы просто невозможно, если бы не люди, которые работали рядом, которые росли вместе с ним, которых он сам разыскал, такие, например, как Аркадий. Как Аркадий, который всегда был его правой рукой, всегда был рядом, который в эту минуту лежал на соседней койке, Аркадий, самая светлая голова института, Аркадий, «правительственных наград не имеет», но зато «имеет двух детей 1972 года рождения», близнецы Миша и Гриша, за которых тоже отвечать ему, Сомову А. В., — да, он за все в ответе по статье сто семьдесят второй Уголовного кодекса — за Аркадия Зальцмана и за всех остальных. За Колю Рыжикова, за Гошу Тамарченко, за Николая Николаевича Петухова и еще и еще и еще — за всех, за всю свою команду, за этих людей, которых он по одному разыскивал по городу, тащил к себе, обещал, что мог, и давал, что обещал, — он был за них в ответе.

И время ответа близилось.

И его самого и всех. Их отделял от ответа только узкий промежуток времени, несколько часов, ночь и утро, только эти часы еще были у него, только эти часы еще могли что-то изменить, и он не имел никакого права расслабляться и плыть по течению судьбы. И хотя в камере никто не мог, не имел права нарушить распорядок, одно он мог себе позволить: не спать, собрать всю свою волю и думать, думать, думать, чтобы назавтра быть собранным и готовым к борьбе.