ГЛАВА 20

Николас

- Отвали, ты, ублюдок! Ты мне никогда не нравился!

- Лучшая часть тебя вытекла из твоей матери, когда она обмочилась на кровати, придурок.

- Член сэра Алоизиуса был самой умной вещью, которая когда-либо выходила из твоего рта!

Добро пожаловать в парламент. А вы думали, британцы шумные.

Хотя, признаюсь, обычно все не так плохо.

- Я убью тебя! Убью твою семью и съем твою собаку!

Хотя.

Обычно королева посещает парламент только для того, чтобы открыть и закрыть год.

Но, учитывая состояние экономики Вэсско, она созвала специальную сессию. Таким образом, обе стороны четко очерченной линии могли бы решить свои разногласия.

Все идет не очень хорошо. В основном потому, что с одной стороны есть королевская семья и члены парламента, которым на самом деле наплевать на страну... а с другой - большой мешок вонючих членов.

- Порядок! - призываю я. - Леди и джентльмены, ради Бога, это не футбольный стадион и не уличный паб. Помните, кто вы. Где находитесь.

В священном зале, где один из моих предков, Безумный Король Клиффорд II, когда-то носил свою корону - и больше ничего. Потому что ему было жарко. Пожалуй, об этом лучше не надо.

Наконец, крики стихают.

И я обращаюсь к главному мудаку.

- Сэр Алоизиус, какова ваша позиция в отношении предлагаемого законопроекта?

Он фыркает.

- Моя позиция остается неизменной, Ваша Светлость. Почему мы должны принимать эти пакеты законов?

- Потому что это ваша работа. Потому что это нужно стране.

- Тогда я предлагаю Ее Величеству согласиться на наши требования, - говорит он мне, усмехаясь.

И тут поедание собак не кажется таким уж жестоким.

Смотрю на него сверху вниз, мое лицо такое же холодное и жесткое, как и мой голос.

- Это не так, сэр Алоизий. И вы можете взять ваши требования и пойти с ними нахрен.

Раздается несколько криков согласия.

- Вы еще не король, принц Николас, - огрызается Алоизий.

- Нет, не король. - И я смотрю ему прямо в глаза. - Но вы должны наслаждаться своим положением, пока можете. Потому что, когда я им стану, моей миссией будет убедиться, что вы его потеряете.

Его ноздри расширяются, и он поворачивается к королеве.

- Ваш внук говорит от имени королевского дома, Ваше Величество?

В глазах моей бабушки вспыхивает огонек, а на лице появляется ухмылка. Хотя она, вероятно, предпочла бы, чтобы это не было чем-то настолько серьезным, ей это нравится. Борьба, битва, противостояние - это ее игровая площадка.

- Я бы выбрала менее зажигательные слова... Но, да, принц Николас выразил наши мысли довольно точно.

Видите? Она тоже хотела сказать ему, чтобы он шел нахрен.

Королева встает, и все встают вместе с ней.

- На этом мы пока закончили. - Она осматривает комнату, ее глаза касаются лица каждого члена парламента. – Наша страна находится на перепутье. Будьте уверены, если вы не сможете показать, что способны выбрать правильный путь, он будет выбран за вас.

Затем мы вместе поворачиваемся и бок о бок выходим через большие двойные двери.

В холле, направляясь к машине, она говорит, не глядя на меня.

- Это было неразумно, Николас. Сегодня ты нажил себе врага.

- Он уже был нашим врагом. Теперь он просто знает, что мы это знаем. Я должен был что-то сказать.

Она посмеивается.

- Ты начинаешь говорить, как твой брат.

- Возможно, он действительно прав.

Кстати, о Генри, ему уже лучше. Прошло несколько недель после инцидента с лодкой, и он кажется... освободившимся. Спокойным. Он связался с семьями солдат, как и предложила Оливия. Разговоры и встречи с ними, кажется, принесли ему некоторое успокоение.

И вот, он едет со мной и Оливией на побережье. На выходные.

Я не возражаю – то есть я еду в открытом кабриолете с кортежем агентов безопасности, окружающим меня, так что Оливия все равно не будет делать мне минет по дороге.

Однако, спустя сорок минут пятичасовой поездки... я начинаю сомневаться.

- Трезвость утомительна, - говорит мой брат с заднего сиденья. - Мне тааак скууучно.

Потом он подскакивает, кладет руки на наши подголовники и вклинивается головой между нами.

- Так вот как будет проходить вся поездка? Вы двое будете строить друг другу глазки? Видишь вон то дерево, Николас? Езжай к нему как можно быстрее и избавь меня от страданий.

Мы его игнорируем.

Оливия достает свой телефон и делает снимок утеса, который, по ее словам, похож на Патрика из «Губки Боба», намереваясь отправить его своей сестре. Она разговаривает или переписывается с Элли и Марти каждый день, чтобы проверить, как без нее идут дела в Нью-Йорке. Вчера вечером Элли сказала Оливии, что их отцу «стало лучше», и это немного ее успокоило.

- Ох, Элли, - воркует мой брат, заглядывая Оливии через плечо. - Давай позвоним ей. Выясним, под запретом ли она еще.

- Для тебя, приятель, моя сестра под запретом. - Оливия хмурится.

Он плюхается обратно на сиденье.

- Это так скучно.

Это будет долгая поездка.

Но когда мы добираемся до замка Анторп, который стоит на скале с видом на море и шумом прибоя внизу, это совсем не скучно. Генри не хочет плавать, но он заинтересовался скалолазанием.

Слава Богу, я его отговорил.

Мы с Оливией пропускаем купание нагишом из-за безопасности - и ее голое тело предназначено только для моих глаз. Но в воде мы действительно отмораживаем себе задницы - Оливия в бирюзовом бикини, я в плавках, мы оба плещемся и плаваем в бурных волнах, как похотливые дельфины.

Хорошего в холодной воде то, что, в конце концов, у тебя все просто немеет.

А самое приятное в старинных каменных замках - это гигантский камин в каждой комнате.

Мы греемся перед тем, что в Большом зале, на ковре из кроличьих шкурок.

Оливия сушит волосы у камина, а я смотрю, как пламя отражается в ее глазах, окрашивая их в темно-фиолетовый цвет.

На ужин мы едим вкусное рагу и свежеиспеченный хлеб.

И в ту ночь, на огромной старинной кровати, на виду у звезд, Оливия седлает на мои бедра и член, двигаясь медленно и неторопливо. Я смотрю на нее снизу вверх, как грешник, нашедший искупление. Лунный свет, льющийся из окна, омывает ее кожу ярким сиянием - черт, она прекрасна. Я чуть не плачу от этого.

Но я не заплакал. Потому что есть и другие, лучшие способы выказать свое обожание.

Я приподнимаюсь, мои руки скользят по ее спине, обнимая за плечи. Направляю ее назад - под нужным углом, я все еще полностью фантастически погружен внутрь ее, но вес ее корпуса в моих руках. Затем я подношу свои губы к ее груди - и занимаюсь любовью с этими мягкими полукружиями: губами, зубами и языком. Поклоняясь им, как божествам, которыми они являются.

Она всхлипывает, когда я лижу ее, и ее киска сильнее сжимается вокруг меня. Это чертовски великолепно.

Все изменилось между нами со дня матча по поло. Все стало глубже, интенсивнее... просто значительнее. Мы оба это чувствуем, знаем, хотя и не говорили об этом. Ещё нет.

Бедра Оливии кружатся и сжимаются, мои яйца напрягаются. Я поднимаю ее обратно к себе, и мы оказываемся лицом к лицу. С моими руками на ее плечах, я толкаюсь в нее, пока она трахает меня жестко и идеально. И мы кончаем вместе, хватаясь друг за друга, стонем и ругаемся.

Акустика этих стен не так хороша, как во дворце... но чертовски близко к этому.

На следующий день, на обратном пути, мы останавливаемся в пабе на ранний ужин. Это захолустное местечко, известное своими сэндвичами и хорошим виски. Поскольку это незапланированная остановка, охрана входит раньше нас, делает зачистку и остается рядом, пока мы едим.

Потом, когда мы встаем из-за стола, Генри косится на пышнотелую блондинку в другом конце комнаты, прижимая палец к губам и направляя его в ее сторону.

- Я знаю эту девушку. Откуда я знаю эту девушку?

- Титеботтум, - говорю я ему. (Прим. переводчика: созвучно с Titty – груди и bottom - попка).

- Да, это у нее точно есть. Хотя я удивлен, что ты упомянул об этом при Олив.

Оливия складывает руки на груди в поисках объяснений. И я смеюсь над своим братом, потому что он идиот.

- Так ее зовут, - говорю я им обоим. - Она дочь Леди фон Титеботтум, младшая... Пенелопа.

Генри щелкает пальцами.

- Да, точно. Я познакомился с ней у барона Фоссбендера несколько лет назад, когда она еще училась в университете.

В этот момент к Пенелопе подходит длинноволосая брюнетка в очках, и я добавляю:

- А это ее сестра... Сара, кажется.

Когда мы направляемся к двери, Пенелопа замечает моего брата, и по выражению ее лица она без труда вспоминает, кто он такой.

- Генри Пембрук! Прошла целая вечность… как ты, черт возьми?

- Я в порядке, Пенелопа.

Сара и Пенелопа делают реверанс, короткий и быстрый, затем Пенелопа резко хмурится на Генри.

- Только не говори, что ты был здесь в гостях и не подумал заглянуть ко мне! Я никогда тебя не прощу.

Генри усмехается.

- Возвращайся с нами. Я все тебе компенсирую.

Она надувает губы.

- Не могу, мама ненавидит город - слишком шумный, слишком многолюдный.

- И мы должны принести домой ужин. Мы его сейчас забираем, - говорит Сара мягким, воздушным голосом, прижимая к груди книгу в кожаном переплете.

- Что читаешь? - спрашивает Оливия.

Девушка улыбается.

- «Чувство и чувствительность».

- В тысячный раз, - ворчит Пенелопа. - И она даже не читает, как нормальный человек - я подарила ей на день рождения электронную книгу, но она ею не пользуется! Она таскает все эти книги в сумке, которая вот-вот развалится.

- Электронная книга - это не то, Пенни, - тихо объясняет Сара.

- Книга есть книга. - Генри пожимает плечами. - Это просто... слова. Не так ли?

Сара густо краснеет - почти багровеет. Но по-прежнему качает головой в сторону моего брата - с жалостью. Она открывает книгу и подносит ее к его лицу.

- Понюхай.

Через мгновение Генри наклоняется и недоверчиво обнюхивает страницы.

- Чем пахнет? - спрашивает Сара.

Генри снова принюхивается.

- Пахнет... древностью.

- Вот именно! - она сама вдыхает запах страницы, глубоко и долго. - Бумага и чернила – ни с чем не сравнятся. Единственное, что пахнет лучше, чем новая книга, - это старая.