— Спасибо, — я тянусь за печеньем, прежде чем занять своё место рядом с Кристин, и Джемма садится с другой стороны от неё. Я на несколько секунд опускаю печенье в кофе, прежде чем положить его в рот. — Ммм, — когда мой взгляд поднимается к Джемме, я вижу, что она напряжённо смотрит на меня. — Вкуснятина.

Она робко улыбается, прежде чем сделать глоток кофе.

— Ты всегда макаешь еду в напитки? — она строит забавную рожицу, будто это странная привычка. Она не знает, что сама научила меня этому трюку.

— Не спеши смеяться, пока не попробуешь, — это были те же слова, которые она сказала мне много лет назад.

Она пожимает плечами, прежде чем наклониться и взять печенье. Она никогда не стеснялась пробовать новое. Это мне в ней нравилось.

Я забыл упомянуть то, что нельзя оставлять печенье в кофе надолго. Я не могу сдержать смех, когда она достаёт его, а половины не хватает. Выражение её лица бесценное. Её глаза расширяются, а лоб морщится, и она опускает взгляд на кружку.

— Есть правило двух секунд. Чуть дольше, и ты рискуешь, что оно размякнет и упадёт на дно чашки.

— Оу.

Милое хихиканье, которое срывается с её губ, как музыка для моих ушей. У неё всегда было отличное чувство юмора.

Кристин наконец делает шаг и достаёт из коробки кучу фотографий. Самая верхняя — чёрно-белое изображение молодых бабушки и деда. Они держат на руках ребёнка; предположительно, Кристин. У Кристин вырывается маленький одинокий всхлип, пока её палец легко проходит по изображению. Это первый раз, когда я вижу фотографию бабушки и деда в молодости. Они красивая пара. Джемма наклоняется и слегка улыбается мне, когда мы оба на автомате кладём ладони на ноги Кристин, чтобы успокоить её.

— Расскажи мне о них, — говорит Джемма, пока Кристин пролистывает фотографии, прежде чем передавать их нам. — Какой была твоя жизнь, пока ты росла?

— У меня есть очень приятные воспоминания из детства.

Джемма снова наклоняется и смотрит на меня. Я задумываюсь, думает ли она о воспоминаниях из нашего детства — о тех, о которых я писал в письмах.

— Это твой дедушка, — говорит Кристин, поднимая фотографию молодого деда в армейской форме. — Он участвовал во Второй мировой войне. Там он познакомился с моей мамой. Здесь должна быть её фотография. Я помню, что видела её в молодости, — она просматривает снимки, пока не находит нужный. — Вот. Она была медсестрой Красного креста.

— Я её знаю, — говорит Джемма, забирая снимок из рук Кристин, прежде чем я успеваю его увидеть. — Я помню её из больницы.

— Это невозможно. Этот снимок был сделан больше сорока лет назад, до того, как ты вообще родилась, — она наклоняется и берёт фотографию из рук дочери. Я вижу на её лице маленькую улыбку, пока она смотрит на снимок. — У неё была такая улыбка, что могла осветить всю комнату… Я так по ней скучаю, — она передаёт фотографию мне. — Вот ещё одна со времён войны.

— Это она, это определённо она, — шепчет Джемма.

— Невозможно, — отмахивается Кристин. — Как я сказала, ты даже не родилась, когда были сделаны эти снимки. Это было во время Второй мировой войны.

Игнорируя свою мать, Джемма переключает внимание на меня.

— Ты помнишь, что видел эту медсестру в больнице? — она передаёт мне другую фотографию. — Она работала в ночную смену, держала меня за руку и пела мне. Ты ведь её помнишь, да?

Обнадёженное выражение её лица тянет моё сердце, но я должен сказать ей правду.

— Нет. Я не могу честно сказать, что помню.

— Конечно, ты не помнишь, — огрызается Кристин, вставая и выходя из комнаты. Мой взгляд возвращается к Джемме, и я вижу, как она кусает нижнюю губу, чтобы попытаться скрыть дрожь.

Потянувшись, я беру её за руку.

— Я не вру, — шепчет она.

Глава 21

Джемма

Как только сажусь в машину Брэкстона, я достаю дневник, который засунула в свою сумочку. Я полночи сидела и перебирала остальное содержимое коробки. В конце для Кристин всё это стало слишком, так что она пошла в кровать и оставила меня одну.

— Что это? — спрашивает Брэкстон.

— Бабушкин дневник. Она писала во время войны.

— Ого.

— Я хочу прочитать тебе маленький отрывок. Это в тот день, когда она познакомилась с дедушкой — семнадцатое мая, 1941 года. Это просто доказывает, что я ничего не выдумываю.

«Прошло больше недели с тех пор, как у меня был шанс сесть и что-то написать. Я физически и морально истощена. Кажется, дни становятся длиннее, и потери растут тревожным темпом. Проведя время здесь, в Англии, я узнала, что война бессмысленна. Кровати стоят в коридорах из-за нехватки места в палатах, и если это продолжится, не пройдёт много времени, прежде чем у нас полностью закончится место. Я молюсь, чтобы этого никогда не произошло.

Я сделала своей миссией не привязываться к пациентам, но в одном конкретном случае, боюсь, я оплошала.

Рядовой Альберт Григгс был без сознания, когда его привезли три дня назад, и меня приставили помогать одному из докторов залатать его раны. Я давила на одну из больших ран на его лбу, когда он впервые открыл глаза.

— Вы ангел? — спросил он, сосредоточив на мне свои большие карие глаза. — Вы такая красивая, именно так я и представлял себе ангела.

— Я медсестра в госпитале.

— Значит, я не умер?

— Нет, вы более чем живой. Вы были ранены в миномётном обстреле, но вы в хороших руках. Доктор Адамс один из лучших.

Его лицо светится, когда он тянется за моей рукой, за мгновения до того, как снова теряет сознание.

Его рука не первая, чью я держала. Было много случаев, где я пыталась успокоить солдат, когда они боялись, или им было больно, или в те страшные моменты, когда я знаю, что они не переживут свои ранения. Держать кого-то за руку, когда он делает свои последние вдохи, это ощущение, от которого я никогда не восстановлюсь полностью.

В рядовом Григгсе есть что-то другое. В моём животе поселился лёгкий трепет, пока он сжимал мою руку. Такого со мной раньше никогда не случалось.

В последующие дни я чувствовала, как меня тянет к нему. Одни из самых тихих мгновений были проведены у его постели. Он всё ещё был без сознания, но я держала его за руку, прямо как в тот первый день, и пела ему; и когда он сжал мою руку, вернулся тот же трепет».

— Именно это она делала со мной, Брэкстон, — говорю я, поднимая взгляд от дневника. — Она держала меня за руку и пела мне. Ты ведь мне веришь?

Глаза Брэкстона слегка расширяются, прежде чем он говорит:

— Ты думаешь, есть шанс, что тебе это приснилось? Мне однажды снилась мама, через много лет после того, как умерла.

— Я не знаю. Может быть. Но всё казалось таким реальным, — сердцем я хочу верить, что это был больше, чем просто сон. Такое ощущение, что я узнала такую часть бабушки и дедушки, которую не знала даже прежняя я, и это приносит мне ощущение покоя. — Откуда мне было знать, что она пела дедушке?

— Этому у меня нет объяснения, Джем. Может, тебе рассказывали эту историю в детстве.

Я пожимаю плечами.

— Возможно.

— Если тебя это как-то утешит, мой сон о маме казался реалистичным. И меня это успокоило.

— Верить, что бабушка приходила ко мне, тоже меня успокаивает.

Он тянется через центральную консоль и кладёт руку мне на ногу, что придаёт мне уверенности.

— Тогда это всё, что имеет значение, Джем.

Его слова вызывают у меня улыбку, хотя всего через несколько мгновений моё настроение портится, когда звонит телефон Брэкстона, и я слушаю сообщение, оставленное на его голосовой почте.

«Привет, Брэкстон. Это Диана, — я сразу же задумываюсь, кто она такая. — Просто проверяю, как идут дела с Беллой-Роуз. Вы двое недавно, казалось, действительно сошлись. Если сможешь перезвонить мне, когда выдастся шанс, будет отлично».

— Белла-Роуз? — у меня так много вопросов, но это всё, что мне удаётся произнести.

Его глаза кратко переключаются на меня, прежде чем сосредоточиться обратно на дороге.

— Мне было одиноко без тебя, — тихо произносит он, и моё сердце падает.

Я знаю, что сама держу его на расстоянии вытянутой руки, но слышать его слова так больно. У меня тут же развивается неприязнь к Белле-Роуз, кем бы она ни была.

Я благодарна, когда мы останавливаемся на парковке реабилитационного центра через несколько минут, потому что я на грани слёз, что глупо. Я думала, чем он занимается в своё свободное время; теперь я знаю.

Моя логичная сторона знает, что с моей стороны не честно ожидать, что он будет ждать, когда я буду готова. Я даже не знаю, буду ли когда-нибудь готова, но сейчас я даже не могу разобрать все эмоции, которые испытываю: боль, грусть, ревность, разочарование и замешательство. За одно краткое мгновение весь мир рухнул вокруг меня.

— Тебе нет смысла оставаться, — говорю я, когда он заглушает двигатель и отстёгивает ремень безопасности. — У меня на сегодня всё равно есть планы.

Он хмурится от моего ответа.

— Всё в порядке. Я могу отвезти тебя куда нужно, когда мы закончим здесь.

— Не нужно, — я даже не могу смотреть ему в глаза, пока тянусь к дверной ручке. — Но спасибо, что подвёз. Хорошего дня.

— Эй, — он тянется и обхватывает ладонью мой локоть. — Всё нормально, Джемма?

Я бросаю на него взгляд через плечо и вижу на его лице замешательство.

— Всё в порядке, — вру я, выдавливая улыбку. — Увидимся позже, ладно?

— Ладно. Я заеду за тобой в пятницу утром, но надеюсь, что увижу тебя до этого, — моя первая мысль: «Я сомневаюсь в этом». — Если тебе что-нибудь понадобится, только позвони.

Я киваю, а затем быстро выхожу из машины и спешу к зданию. Я напишу ему сегодня и дам знать, что отныне буду ездить на приёмы на автобусе.

***

Проходит два дня, и я никак не связываюсь с Брэкстоном. Ну, он звонил и писал мне несколько раз — вчера даже приходил домой, но я притворилась, что сплю, когда Кристин поднялась в мою комнату — но я игнорировала его на всех фронтах. Я ужасно себя чувствовала из-за этого, но так было легче.

Он перевыполнил свою роль, помогая мне на пути восстановления. Пора его освободить и дать жить жизнью, которую он заслуживает. «Жизнью без меня». Почему от этой мысли мне хочется плакать?