Сначала патрульные проверили документы у якута.

— Можете ехать дальше! — махнул рукой офицер.

Настала очередь Шуры. Офицер несколько раз смотрел то в паспорт Шуры, то на ее лицо, словно сравнивал, ее ли это документ. Затем отдал ей паспорт и, небрежно козырнув, сказал:

— Благодарю вас. У вас все в порядке.

— А вы кто такой? — спросил лейтенант Керечена. — Куда едете?

— В Красноярск, в лагерь для военнопленных офицеров, — спокойно ответил Иштван.

Лейтенант с удивлением уставился на венгра:

— Без сопровождающего? Я такого еще никогда не видел.

— У меня есть сопровождающий.

— Где он?

— Это господин капитан Бондаренко. Он едет в первом классном вагоне.

— Вот как? Не принимайте нас за глупцов! С каких это пор одного военнопленного сопровождает офицер, да еще в чине капитана?

— Об этом вы спросите самого капитана Бондаренко.

— Ваши документы!

Керечен протянул лейтенанту направление и личный жетон.

Офицер внимательно разглядывал и то и другое.

— Ваша фамилия?

— Доктор Йожеф Ковач.

— Выходит, вы венгр? — И офицер заговорил на чистейшем венгерском языке. — Ваше звание?

— Подпоручик.

— А почему вы до сих пор не в офицерском лагере?

— Я жил на Урале, где работал в имении одного крестьянина. Там меня и встретил господин капитан и забрал с собой.

— Кончайте свои шуточки! — Лейтенант рассмеялся Иштвану прямо в лицо. — Дурите голову кому-нибудь другому, но не мне!

Шура, стоявшая тут же, не понимала, о чем они говорят, но, видимо, чувствовала, что ее дорожный знакомый попал в неприятную историю. Она нервно перебирала пальцами.

— Прошу проверить сказанное мной у капитана Бондаренко!

— Увести его! — Офицер сделал знак солдатам.

Как Керечен ни возражал, как ни протестовал, его сняли с поезда и повели в зал ожидания на вокзале, где уже собралось человек двадцать таких же, как и он, неудачников. Они стояли у стены под присмотром нескольких часовых. Разговаривать задержанным запрещалось. Тем временем солдаты приводили все новых и новых людей.

И только тут Керечен вспомнил, что его вещмешок с продуктами и деньгами остался в вагоне, а в кармане у него было не больше двадцати рублей.

«Однако, если меня расстреляют, деньги мне не понадобятся, — с горькой усмешкой подумал он. — Вещички мои Шура, наверно, заберет себе. Бедная девушка… Что-то она будет делать одна?.. Интересно, что они со мной сделают?.. Повесят или расстреляют?.. Среди белочехов много уроженцев Северной Венгрии. Они прекрасно говорят по-венгерски. Да и как же им не говорить по-венгерски, если для многих из них это родной язык? Уж они-то прекрасно знают все тонкости субординации в австро-венгерской армии! Они и сами были офицерами этой армии и так же, как венгерские офицеры, оканчивали офицерские училища.

Если они сейчас засыплют меня вопросами, то, без сомнения, разоблачат. Лишь бы только не догадались, что я служил у красных. Иначе они без угрызений совести пустят мне пулю в лоб… Это еще хорошо, а то, чего доброго, мучить начнут… Прекрасные перспективы!.. А я-то, дурак, еще о любви мечтал, о красивой жене, о детях… Умрешь бесславно в далекой холодной Сибири. Тебе даже голову не обреют перед расстрелом. Хорошо было шутить о смерти в юности, когда я только начинал военную службу в Эгере… А вот теперь, когда она совсем рядом?!»

— Смирно! — подал кто-то команду на чешском языке.

Солдаты замерли по стойке «смирно».

Доложив подошедшему офицеру, унтер-офицер приказал всем задержанным сделать два шага вперед, а потом повернуться налево.

Большинство задержанных, не понимавших по-чешски, не знали, чего именно от них хотят, но, глядя на других, тоже повернулись налево.

В конце зала ожидания за грубо сколоченным столом сидели несколько офицеров; они, видимо, являлись членами какой-то военной комиссии. Начался своеобразный допрос.

Керечен нервно переступал с ноги на ногу. Проверка и допрос тянулись очень долго.

«Сколько времени прошло с тех пор, как меня задержали? — думал Иштван. — Час? Два? Или и того больше?»

Троих из задержанных отпустили, и они, счастливые, поспешили покинуть зал ожидания.

Через несколько минут отпустили еще троих.

«А если поезд тронется?.. Шуре придется ехать до Красноярска одной…»

Самые разные мысли лезли в голову Иштвану. Мысленно он увидел себя совсем мальчишкой… Играет во дворе у соседа Пишты Надя… Поскольку они были тезками, Надя звали Большим Пиштой, а Керечена — Маленьким Пиштой. Вот он, босоногий, в коротких драных штанишках, стоит у калитки в огород… Отец Пишты делал гребешки из коровьих рогов. Когда же вокруг него собирались детишки, он брал дудочку и играл на ней, а они все вместе пели. Что же они пели?.. Он уже не помнит. Затем мысли Керечена снова вернулись к Шуре. Потом он вспомнил Имре Тамаша.

«Что-то сейчас на родине делается? Из Венгрии приходят невеселые вести. У стран Антанты чересчур длинные руки. До Венгрии им можно скорее дотянуться, чем до далекой Сибири. Меня судьба настигла здесь… Сколько же часов мне осталось жить? Ну, уж раз суждено умереть, то сделать это нужно достойно…»

Очередь дошла до Иштвана.

— Вы подпоручик доктор Йожеф Ковач? — спросил его один из сидевших за столом офицеров. — В каком полку служили?

— В Эгере, в шестидесятом.

— В чьей роте?

Такого вопроса Керечен не ожидал и потому смущенно пробормотал:

— Я сейчас уже не помню.

— Не помните?.. — Офицер ехидно засмеялся. — Тогда я задам вам вопрос полегче. В какой части Красной Армии вы служили?

Керечен молчал.

— Убрать! Расстрелять! — распорядился офицер.

И сразу все краски жизни померкли в глазах Иштвана. Он только чувствовал, что его толкают в бок чем-то твердым.

В этот момент он услышал отборную русскую брань. Иштван находился в таком состоянии, что не сразу все понял.

— Кто вам разрешил распоряжаться моим пленным?! — Это был голос капитана Бондаренко.

— Господин капитан, этот тип показался нам очень подозрительным.

— Меня нисколько не интересуют ваши подозрения! За этого человека отвечаю я. Понятно вам? Я его везу и должен сдать живым и здоровым в комендатуру! Требую немедленно освободить его из-под стражи!

— Но, господин капитан… — начал было чешский офицер.

Однако Бондаренко так разошелся, что уже не говорил, а кричал:

— Вам недостаточно слова офицера армии его императорского высочества?! Неслыханная дерзость!

Бондаренко буквально вырвал из рук чеха документы Керечена. Чех встал и сердито крикнул часовым, которые уже уводили задержанных:

— Остановитесь!

Капитан Бондаренко схватил Керечена за руку и, не отпуская его, вывел из зала ожидания. Неподалеку от входа в станционное здание Иштван увидел насмерть перепуганное бледное лицо Шурочки.

Оказавшись на перроне, капитан отдал Керечену документы и строго сказал:

— На будущее будьте осторожнее!

— Благодарю вас, господин капитан!

Бондаренко по-дружески похлопал Иштвана по плечу:

— А вы, я вижу, замечательный парень!.. Жаль, что скоро мне придется расстаться с вами. Собственно говоря, почему чешский офицер хотел вас пустить в расход?

— Я и сам этого не понял, господин капитан…

— Что же творится сейчас у нас в стране?.. Выходит, что мы уже не хозяева положения?.. Куда мы только идем?.. Вернее, не идем, а катимся? Любой иностранец, находящийся в России, командует здесь, как у себя дома, а мы, коренные жители и хозяева страны, должны все это терпеть! Стыд и позор! Я рад, что вовремя подоспел… А сейчас скорее бегите к своему вагону! Эшелон вот-вот тронется!

Бондаренко повернулся кругом и большими шагами направился к своему вагону.

Шура, радостная и счастливая, схватила Керечена под руку:

— Ой, удалось!.. Я бы под поезд бросилась, если б тебя увели…

— Шура!

— Иосиф!

Керечен только сейчас полностью сбросил с себя то оцепенение, в которое повергли его слова белочешского офицера: «Убрать! Расстрелять!»

Бондаренко прыгнул на подножку классного вагона. В этот момент поезд медленно тронулся с места.

— Побежали! — крикнул Иштван Шуре. — А то еще, чего доброго, отстанем!

Ему удалось подсадить девушку в вагон, а сам он, ухватившись за железную задвижку, повис в воздухе, так как поезд уже набрал скорость и бежать за ним Иштван не успевал. Собрав все силы, он подтянулся и с трудом влез в вагон. Ему помогла Шура. Иштван и не думал, что у этой хрупкой девушки может быть такая сила.

Оказавшись в вагоне, Иштван сначала бросил взгляд на свой вещмешок: он был цел и лежал на своем месте.

Немного отдышавшись, Иштван спросил девушку:

— Шура! Скажи, это ты бегала к Бондаренко?

— Я, Иосиф.

— А почему так поздно?

— Я никак не могла разыскать его… Его долго не было в вагоне. Он играл в шахматы на станции с одним офицером…

— Черт бы его побрал!.. Ну уж на сей раз он наверняка получит мат!

— Я в этом ничего не понимаю.

— А куда делся старик якут?

— Перешел в другой вагон. Там он встретил земляков.

— Шура, знаешь, как я тебя люблю?..

— Знаю…

Иштван схватил девушку, обнял и быстро закружил по вагону.

Шура, обнимая его за шею, радостно шептала:

— Живой! Живой!

— Живой, Шура!.. Живой и буду жить!

Солнце в тот день парило, как в тропиках. Ночью прошел дождь, и листва деревьев и кустарников, омытая влагой, блестела, как глянцевая.

В душе у Шуры все пело. Девушка прижалась губами к лицу Иштвана.

Паровоз, тяжело пыхтя и отдуваясь, пускал в небо мириады горящих искр и тащил эшелон дальше на восток. Вокруг шли бои. Шла война между красными и белыми, между революционерами и контрреволюционерами. Многим событиям суждено было стать историческими и сыграть свою роль в рождении новой эпохи… А в вагоне-телятнике два еще недавно незнакомых человека, озаренные внезапно вспыхнувшей любовью, забыли в этот момент обо всем на свете…

Косые солнечные лучи с любопытством заглянули в открытую дверь вагона и крохотное, забранное железной решеткой окошко.