В ОПАСНОСТИ

Керечен протер глаза и с удивлением отметил, что солнце уже поднялось высоко.

«Ну, и крепко же я спал», — подумал Иштван и стал искать взглядом рыжеволосого торговца, но его нигде не было. Поезд стоял на какой-то станции.

Иштван легонько толкнул Шуру локтем и спросил полусонным голосом:

— Где мы?

— В Тюмени…

— Что-нибудь случилось?

— Нет, ничего.

Пассажиры лениво потягивались. Татарина тоже не было. Народу в вагоне стало еще меньше: слезло человек десять, и среди них жулик, одетый отшельником. Заметив, что мешок рыжеволосого остался без присмотра, жулик сразу же завладел им. Никого из пассажиров исчезновение рыжего не заинтересовало. О нем просто забыли.

Керечен сначала подумал о том, что, пожалуй, ему с Шурой лучше немедленно перебраться в другой вагон, а то, может, торговец, чего доброго, и в самом деле отправился в комендатуру доносить на них. Однако потом Иштван решил, что их переселение у всех на виду в другой вагон покажется подозрительным.

Прошло с полчаса, когда старуха первой заговорила о торговце.

— Рыжий-то, видать, слез с поезда? — спросила она, ни к кому не обращаясь.

Керечен помог Шуре сойти на перрон.

— Знаешь, Шурочка… Я думаю, нам лучше пока не сидеть в вагоне. Если рыжий действительно ушел доносить на нас, то нам лучше побродить по станции.

На станции то и дело гудели паровозы: одни составы прибывали на станцию, другие отправлялись на фронт, увозя в вагонах-теплушках солдат. Слышался лязг буферов, перестук вагонных колес. В воздухе пахло паровозной копотью, селедкой, чесноком и кислой капустой. Такую картину в то время можно было наблюдать не только в Тюмени, но почти на любой узловой станции.

Прошел час, другой, а рыжий торговец все не возвращался…

Наконец путь освободился, и было объявлено, что через пять минут их поезд отойдет.

Керечен и Шура залезли в свой вагон. Пока они бродили по станции, в вагоне появились новые пассажиры. Это были пятеро тюменских служащих, весь багаж которых состоял из довольно тощих портфельчиков. По сибирским понятиям, все они ехали на небольшое расстояние — до Омска.

Новые пассажиры принесли с собой новые известия. Разумеется, сначала они взяли слово с пассажиров держать все услышанное в тайне, а потом рассказали, что части Красной Армии быстро и успешно продвигаются вперед и не сегодня-завтра возьмут Екатеринбург.

Поезд между тем тронулся, а рыжий так и не появился в вагоне.

— Знаете, — объяснял любопытствующим пассажирам чиновник в пенсне, — сейчас на Сибирской магистрали самое оживленное движение. Войска интервентов бегут из России, увозя с собой все ценности, какие только способны увезти. Здесь они отнюдь не чувствуют себя в безопасности, так как белые контролируют довольно узкую полосу шириной не больше двухсот километров к северу и югу от железнодорожной магистрали, а остальная территория находится в руках партизан. Интервенты не осмеливаются отклоняться от железной дороги, так как очень боятся партизан. Когда же кулакам удается схватить красноармейцев или партизан, они их или же сразу убивают, или мучают до смерти. Сейчас развелось очень много дезертиров, которые буквально осаждают поезда. Самое страшное заключается в том, что дезертиры разносят тиф. Сейчас от тифа умирает народу больше, чем погибает на фронте. Белочехи на всех станциях устраивают облавы и всех подозрительных сразу же снимают с поезда.

— А почему эти чехи не едут к себе домой? — спросила женщина в платке.

— Если бы да кабы… — заметил кто-то.

День сменялся ночью, ночь — днем. Поезд приближался к Ачинску, последней крупной станции перед Красноярском. Из пассажиров, которые сели в вагон в Екатеринбурге, кроме Керечена и Шуры остался только якут, с которым Иштван очень сдружился за долгую дорогу. Они с Шурой охотно угощали его хлебом, поили кипятком и с интересом слушали его рассказы о родном крае, об оленях, ездовых собаках, страшных морозах, диких зверях, медведях, волках и полярных лисицах.

— Послушайте, наша что-то скажет, — понизив голос до шепота, проговорил как-то якут. — Только ваша никому не говорить… Я знаю, что стало рыжий купец… Когда поезд Тюмень подходил, купец мало-мало спал… Пьяный купец была. Наша старый человек, плохо спит… Наша свой глаза видел, что сделала татар с купец. Татар украла кошелек с кармана… Рыжий не сама упал поезда… нет-нет… Татар тоже прыгнул поезд, когда она медленно-медленно пошла…

Иштван посмотрел на Шуру, а затем тихо сказал:

— Теперь уже ничего нельзя сделать…

— А ваша что хотела сделать? — не успокаивался якут.

— Татарин сказал мне, что он знает купца, что тот — грязный доносчик и что в Тюмени он донесет на всех нас.

Якут улыбнулся:

— Так сказала татар?.. Маленький вор… Наша понимает, не ваша крал богатый купец. Кто ваша такая? Бедный человек. Наша тоже такой… Татар толкнула купец, чтобы он не поднимал скандал за деньги…

— Мне татарин сказал, что он беспартийный большевик, — заметил Керечен.

Брови якута удивленно поползли вверх:

— Беспартийный большевик? Теперь каждый говорит себя политик…

«С какими только людьми не встретишься в пути! — подумал Иштван. — Нужно быть очень осторожным, сейчас развелось много жуликов и всяких негодяев». И машинально схватился за карман: бумажник лежал на месте.

На больших станциях, где поезд стоял подолгу, Иштвана, выходившего на перрон, чтобы немного размяться, останавливал капитан Бондаренко и рассказывал новости, а иногда приглашал сыграть с ним партию в шахматы.

С особой радостью Бондаренко сообщил Керечену о том, что революцию в Венгрии потопили в крови и что он, Иштван, скоро вернется к себе на родину и, как юрист, примет самое активное участие в наказании бунтовщиков.

— Господин подпоручик, могу вас заверить в том, что венгерские офицеры и все благородные представители венгерского общества как подобает расправятся с бандой повстанцев. Да-да, не удивляйтесь! Я объявляю вам шах!.. Нет-нет, вы не так пошли… Ну хорошо, через несколько ходов я покажу вам где раки зимуют!.. Только не думайте, что мы находимся в спячке. Сейчас наше командование производит перетасовку войск на Уральском фронте, а осенью, когда закончится переформирование, мы перейдем в крупное контрнаступление. К рождеству мы полностью разгромим красных… Ну-ну, не извольте шутить и оставьте в покое свою ладью!.. Ведь я снова объявил вам шах… И тогда Россия вся будет освобождена. Вот тогда-то и настанет час расплаты со всеми, кто затеял эту революцию…

Керечен молча слушал разглагольствования капитана, а сам думал: «Говори, говори, аристократ недобитый! Недолго тебе осталось болтать, настанет и для тебя черный день… А пока я покажу тебе, как нужно играть в шахматы, надутый гусак!..»

— Шах! — громко объявил Иштван.

Бондаренко явно не ожидал такого поворота. Почесав мочку уха, он пробормотал:

— Господин подпоручик, играть в шахматы вы умеете… Однако это еще ничего не значит… Большой беды для себя я не вижу… Скажите, а кто такая эта симпатичная курочка, с которой вы обычно прогуливаетесь на станциях?

Керечен сделал вид, будто не расслышал вопроса.

— Еще раз шах! — объявил он капитану.

— Но-но… Что такое?.. Где вы откопали девчонку? Вы с ней спите?

— Нет, это бедная сирота. Она едет к дядюшке в Красноярск. Я ее оберегаю, чтобы какой-нибудь мерзавец не обидел.

Бондаренко настолько задумался над очередным ходом, что не обратил особого внимания на слова Керечена.

— Из этого положения я найду выход… Ну, вот видите, вы мне уже больше не угрожаете… Теперь мой ход… Девчонка очень мила… Очень мила… — повторил офицер еще раз. — Скажите ей, что если она хочет, то может навестить меня в моем купе.

Керечен молчал. Уставившись на шахматную доску, он старался сдержаться и не нагрубить офицеру.

Однако от капитана не ускользнуло замешательство Иштвана.

— Ну, хорошо, хорошо. Я вас понимаю, — начал он. — Я на вашем месте тоже не отдал бы другому своей женщины. Я не против, побалуйтесь… Я согласен на ничью. Благодарю вас за партию… Знаете, до Красноярска ведь осталось не больше двух-трех суток пути и вашей свободной жизни скоро придет конец!

— Я это прекрасно понимаю, господин капитан.

— Мне нравится, что вы с такой выдержкой относитесь к своей судьбе и не пытаетесь бежать. Недаром про меня говорят, что я прекрасно разбираюсь в человеческой психологии. Я с первого взгляда разглядел в вас благородного человека… — Офицер громко рассмеялся, а затем продолжал: — Хотя, можете мне поверить, в тех живописных лохмотьях, в каких я вас увидал, нелегко было угадать офицера австро-венгерской армии!

Керечен отвесил офицеру вежливый поклон и высокопарно проговорил:

— Господин капитан, я дал вам честное слово офицера, что не сбегу… Это слово и мое звание обязывают меня к этому.

— Понятно, — кивнул Бондаренко. — Честное слово офицера — самое надежное слово на свете.

Керечен не стал спорить с Бондаренко, и они расстались друзьями.

Поезд вскоре тронулся, и Иштвану показалось, будто он пошел с большей скоростью.

Когда приехали в Ачинск, перед каждым вагоном очутились белочехи — солдаты и офицеры. И те и другие в новеньком, с иголочки, обмундировании. Было объявлено о проверке документов, до окончания которой никто не имел права выходить из вагона. На перроне стояли три станковых пулемета, готовые в любой момент открыть огонь.

Проверка длилась утомительно долго. Вагон, в котором ехали Керечен и Шура, был шестым от хвоста эшелона. Сейчас в вагоне находилось только трое: Иштван, Шура и старый якут.

— Вас так мало? — спросил подошедший к их вагону офицер. Он говорил по-русски, но с заметным иностранным акцентом.

— Все давно сошел, господин большой начальник, — ответил за всех якут.

— Прошу предъявить документы!