— Не ты его выбирал.

— Это верно!

Они долго еще разговаривали, а затем Покаи предложил пойти в турецкую кофейню.

— Я не против, — согласился Керечен. — С удовольствием.

— Если б ты знал, какой вкусный кофе там готовят! Пальчики оближешь! Выпьешь чашечку и сразу почувствуешь себя бодрее…

— Что ж, это дело хорошее!

— К кофе подают пирожные. Я как-то раз посмотрел, как их выпекают. Тесто делают слоеное. Такое получается пирожное, что так и тает во рту.

— Значит, хорошо делают.

— Сидишь, кофе попиваешь, свежий номер «Эмбера»[3] читаешь. Так называется наша литературная газета, тоже рукописная. Пишта Варади рисует для нее цветные иллюстрации. В каждой кофейне держим по одному экземпляру.

— А кто же несет расходы по изданию этой газеты?

— Да мы сами. Сначала мы пробовали приклеивать к каждому экземпляру газеты небольшой конверт, куда каждый, кто читал газету, должен был положить десять копеек. И ты думаешь, это что-нибудь нам дало? Черта с два! Очень многие ни копейки ни клали, а кое-кто, напротив, норовил еще и вытащить из конверта мелочь.

— Хорошенькое дельце!

— Вот видишь, дружок, какое понятие у некоторых офицеров об офицерской чести… Такова уж наша писательская судьба… Пишем, пишем… а потом тайком уносим газету в чемодане…

— Правда?

— Конечно. Ты думаешь, шпики не читают наши газеты?

— Не понимаю, зачем шпикам следить за вами, если вы открыто выкладываете свою газету на стол и каждый может ее прочесть?

— Это так, но шпики все равно выслеживают нас… Более того, лагерное начальство тоже не спускает с нас глаз… Прошлый номер, например, один артист разорвал за то, что мы там его покритиковали.

Когда они вошли в кофейню, жизнь там била ключом. Помещалась кофейня в старом бараке.

Друзья сели за самодельный стол, за которым уже сидел высокий красивый молодой человек, черноволосый и черноглазый. Перед ним лежал лист бумаги. Молодой человек непроизвольно закрыл лист ладонью, словно хотел защитить написанное.

— Сервус, Корнель! — приветствовал его Покаи. — Разреши представить тебе подпоручика Йожефа Ковача. Познакомьтесь!

— Корнель Баняи. — Молодой человек улыбнулся и протянул Иштвану руку.

— Что хорошего написал, Корнель? — поинтересовался Покаи. — Можно поместить в следующем номере «Эмбера»?

— Если подойдет, почему бы и не поместить? Для этого и пишу. Стихотворение я написал. И знаешь, как оно называется? «Я глажу дерево рукою…»

— Дерево? — удивился Керечен.

— Да, дерево, — тихо сказал Баняи. — В своем стихотворении я хотел рассказать о том, как красивы и милы деревья. Они сильны и скромны. У них нет оружия. Они никого не убивают. Они мудры, как само время. Я люблю деревья, люблю лес. А сейчас я, возможно, люблю лес еще сильнее, так как на территории нашего лагеря нет ни одного дерева, в тени которого можно было бы укрыться от палящего летом солнца. Никаких животных в лагере тоже нет — ни собаки, ни кошки… Кроме дохлых кляч, мы других животных и не видим. А этих привозят сюда, чтоб мы ели их мясо… Вот представьте себе, о чем сейчас приходится писать! А ведь хотелось бы писать о любви… Но где она сейчас?..

— Что касается деревьев, — перебил поэта Керечен, — то я их в свое время «гладил» топором, хотя я тоже очень любил лес… В нем солдатам хорошо прятаться… И еду можно найти, только нужно уметь понимать лес…

— О чем вы тут беседуете? — К столику подошел молодой человек с блестящими глазами.

Керечен с любопытством посмотрел на круглолицего молодого человека с маленькими усиками и умными глазами. В руке он держал какую-то рукопись.

Незнакомец представился как Матэ Залка[4].

Покаи рассказал ему, о чем они разговаривали.

— Что вы ломаете головы над такой чепухой? Разве об этом сейчас нужно писать?! — возбужденно воскликнул Матэ. — Меня лично волнуют совершенно другие темы!

— Матэ абсолютно прав, — согласился с Залкой Покаи. — Сейчас о революции нужно писать! Что у тебя новенького, Матэ?

— Вот, написал.

— Прочти!

— Немного длинноватый рассказ, — заметил Залка, кладя рукопись на стол. — Написал я его для «Эмбера». Думал, зайду посмотрю, кто есть из редколлегии.

И, усевшись поудобнее, начал читать свой рассказ. В нем говорилось об одном венгерском солдате, каких сотнями тысяч посылали на кровавую бойню. Солдатам твердили о том, что они должны убивать русских, так как те, мол, убили наследника престола. И хотя венгерские солдаты ничего общего не имели с господами, но, когда им приказали защищать монархию, они пошли воевать.

Рядовой Янош Касабольт вел себя на фронте смело. Однажды он повстречался с таким же, как он сам, русским солдатом, которого звали Иваном. Иван был так же беден, как и Янош. И вот они встретились на поле боя как враги — мадьяр Янош и русский Иван.

Русский сидел на лошади и в руке держал длинную пику. Янош служил в пехоте. Он так устал, что едва держался на ногах. Иван замахнулся пикой на Яноша и попал ему прямо в глаз.

Янош упал на землю и умер, даже не успев попрощаться ни с зеленеющими вокруг деревьями, ни со сверкающим солнцем, светившим с безоблачного неба.

А глаз Яноша так и остался торчать на кончике пики Ивана. Сколько Иван ни старался, а снять его с пики так и не смог. И воевать дальше в таком состоянии Иван тоже не мог.

И вдруг глаз Яноша, человека, который еще несколько минут назад видел все вокруг и мог улыбаться, заговорил с Иваном.

Кругом грохотали пушки, тараторили пулеметы, но Иван уже не слышал их. Он слышал только то, что говорил ему глаз, торчавший на кончике его пики.

— Зачем ты убил меня, брат? — спросил Ивана глаз.

— Прости, брат, ради бога прости меня… Я не хотел тебя убивать. Так уж получилось: попался ты на моем пути…

— И все же ты убил меня!.. А ты посмотри на мои руки… Они такие же мозолистые, как и твои… Это руки крестьянина… А взгляни на мои ноги… Они такие же, как и твои… А спина?.. А плечи?.. Сколько я тяжелых господских мешков перетаскал на них! Вся разница между нами в том, что мы не понимаем языка друг друга. Ты молишься богу по-русски, я — по-венгерски: «Господи, спаси меня от злого умысла». А разве он спас?

— Не говори больше ничего! — прошептал тихо Иван. — Молчи, а то ты лишишь меня веры.

— Какой веры? — спросил Ивана глаз.

— Веры в мою правоту, — пробормотал Иван. — Я грешен. Я совершил большой грех! Но больше я никого не хочу убивать. Разве что самого себя…

Так разговаривал Иван с глазом убитого им венгра. И чем же все это кончилось? Пошел Иван вместе с другими солдатами в венгерские окопы. Курил там венгерский табачок, ел их хлеб, сам угощал мадьярских солдат русским сахаром, обнимал их, по-дружески жал им руки и беспрестанно твердил:

— Простите меня, братушки, простите…

Те же не понимали его. Не понимали, что он говорит и о чем просит, а только улыбались и пожимали Ивану руку.

А потом поехал Иван в Смольный и, подняв высоко над головой свою винтовку, во всю силу легких призвал всех вступать в Красную гвардию…

Залка положил на стол исписанные листки бумаги. Все, кто слушал его рассказ, молчали. Пленные офицеры, сидевшие за соседними столиками, оживленно беседовали. Одни жаловались на то, что Красный Кроет оказывает им слишком маленькую помощь. Другие передавали друг другу тревожные новости с фронта. Третьи шепотом говорили о том, что красные части повсюду бьют Колчака: им, пленным, Колчак вроде был и ни к чему, но уж если придется выбирать между ним и красными, то, разумеется, они должны выбрать Колчака. Четвертые разглагольствовали об офицерской чести, перемывали косточки артисткам-примадоннам и вспоминали былые вечера с цыганской музыкой и обильными возлияниями…

К столику, за которым сидели Керечен и его новые друзья, подошел невысокий мужчина с плохо выбритым пергаментным лицом. Заметив нового человека, которого еще не знал, он протянул ему руку и сказал:

— Рихард Дорнбуш.

— Ты, Рихард, можешь спокойно говорить при нем. Это красноармеец, а в лагерь наш он только что прибыл.

Дорнбуш оценивающе взглянул на Керечена:

— Ты был красноармейцем?! Смотри, никому об этом не рассказывай. Как тебя зовут? Ковач? Хорошая фамилия! Разумеется, Дорнбуш звучит более звонко.

Покаи протянул Рихарду рукопись рассказа Залки и сказал:

— Вот, прочти!

Дорнбуш читал поразительно быстро. Чувствовалось, что делает он это не впервые. Он буквально пожирал страницы глазами, схватывая соль рассказа. Через несколько минут Дорнбуш закончил чтение и, отложив рукопись в сторону, сказал:

— Рассказ хороший, но немного затянут. Его надо подсократить. В следующем номере «Эмбера» мы обязательно поместим его.

Затем Дорнбуш прочитал стихи Баняи и вдруг предложил:

— Сейчас я вам кое-что на память почитаю. Прошу полного внимания! — И начал:

Все дружно засмеялись.

— Кто сочинил эту чепуху? — спросил Покаи.

— Дуренчак. Вы все его знаете. Человек он был тихий. Звание имел небольшое — поручик. Жизнь у него шла тихо и гладко. Ничего особенного не случилось с ним и на фронте, так как он быстро попал в плен. А на днях его вызвали в город, в чешскую военную комендатуру, и сообщили, что на его имя из дома пришло письмо, в котором отец уведомляет сына о том, что его назначили бургомистром, а раз так, то ему, сыну бургомистра, следует вступить в чешский корпус.

Дуренчак пытался протестовать, говоря, что с него хватит, что он уже свое отслужил, но белочехи и слушать его не захотели.

Чешский подполковник тут же выложил перед Дуренчаком новенькую форму. Напялил Дуренчак на себя обмундирование, а оно на нем так сидит, будто сшито по заказу.

— Бери, — говорит ему подполковник, — и носи на здоровье, а я себе новую форму прикажу сшить. Тебе же эта очень подошла, только еще одну звездочку нужно нашить.

— Это зачем же? — спрашивает Дуренчак.