— Ты так думаешь? — спросил Керечен.

— Безусловно. В нашем лагере тоже есть гнездо красной заразы… Возможно, даже не одно… Самыми опасными его апостолами являются Дукес, Людвиг и Форгач… Это самые отъявленные коммунисты в лагере… Смешно, да и только… Однако факт остается фактом. Небольшая группа офицеров все-таки заражена марксистскими идеями. Правда, большинство офицеров остались на твердых позициях.

— А наши друзья немцы? — спросил Керечен.

Бывший помощник судьи не заметил легкой насмешки в вопросе Ковача и спокойно продолжал:

— Да, конечно, ты это правильно сказал, что народ мы небольшой, и, разумеется, если мы не хотим раствориться в огромном море славянских народов, то нам, естественно, необходимо иметь возле себя сильного друга — брата, если хотите, — на которого можно было бы опереться… Языком интеллигентного венгра должен быть немецкий язык…

Керечен не упустил возможности немного поиздеваться над помощником судьи:

— Вот видишь, а ты даже не удосужился научиться говорить по-немецки… А ведь ты мог бы извлечь из этого большую выгоду…

Подпоручик Пажит чуть заметно улыбнулся и сказал:

— Оно конечно… но я такой неспособный к языкам. Как у нас говорят, язык у меня деревянный… Однако я не хотел бы, чтоб ты из нашего разговора сделал вывод, будто мы, как нация, не можем развиваться без немецкого влияния… У нас, разумеется, имеются собственные национальные устремления. Я хотел бы, чтобы ты послушал несколько докладов, которые читают для пленных Пели или Катона… Оба — замечательные патриоты… Они открыто и смело заявляют о необходимости создать великую Венгрию. Ведь наша страна с населением в тридцать миллионов человек…

— А что по этому поводу говорят чехи, словаки, румыны, сербы и представители других национальностей?

Пажит заносчиво рассмеялся:

— А их об этом никто и не спрашивает.

— Понятно.

— С ними и говорить-то не следует.

— И все офицеры являются членами этого венгерского кружка? — спросил Керечен.

Господин Пажит скорчил кислую физиономию:

— Как бы не так! К сожалению, здесь есть довольно много таких типов, как наш Покаи. Они даже выпускают свою рукописную газету. Правда, я ее пока ни разу не читал. Покаи сотрудничает в этой газете… Он довольно опасный человек…

— Да что ты говоришь?!

— Да-да, и я хочу заранее предупредить тебя об этом. Держись от него подальше и не завязывай с ним дружеских отношений. Покаи вообще находится под наблюдением. В управлении лагеря начальству все обо всех известно… Не хотел бы я оказаться на месте этих коммунистов, когда мы вернемся домой!

— Но ведь в Венгрии тоже революция?

Пажит посмотрел на Керечена и как-то сочувственно улыбнулся:

— Революция?.. Смех, да и только!.. На сколько ее хватит? На месяц? На два? Венгрия, видишь ли, — это тебе не Россия!..

Подпоручик Ковач, под фамилией которого скрывался красноармеец Иштван Керечен, участвовавший во многих боях против бедных, довольно живо и образно представил себе картину, как офицеры, подобные доктору Пажиту, встречают революционно настроенных венгерских солдат, возвращающихся на родину. Иштван на собственной шкуре испробовал методы борьбы этих господ со своими противниками, так что ему не было необходимости выслушивать разглагольствования бывшего помощника судьи.

— Знаешь, — начал Керечен тоном, не терпящим возражения, — я в этих делах мало что понимаю. Я долгое время жил среди крестьян в глухой деревне, так что немного одичал.

В комнату вошел господин учитель. За плечами у него был неизменный ранец, в руках — томик Вергилия. Учитель подсел к ним и спросил:

— О чем разговор? О девушках?

— Нет, — ответил Керечен, — как раз сейчас я говорил о том, что долго жил в лесу.

— Лес всегда располагает к воспоминаниям. — И учитель сразу же прочитал несколько строчек из Вергилия: о журчащем ручье, о лесочке, о большом поле и, само собой разумеется, о нимфах. — А ты в своем лесу, случайно, не встречался с какой-нибудь нимфой? — спросил он.

— С человеком в жизни чего только не случается! — засмеялся Керечен. — А вот с эрзац-девами мне действительно не приходилось встречаться.

Господин учитель получал побочный заработок, исполняя обязанности заготовителя на небольшом заводике, выпускавшем наждачную бумагу. В ранец он собирал осколки стекла, которые перетирал в порошок и сдавал на завод за соответствующую мзду.

Бывший инженер Бекеи подрабатывал на резке махорки, а бывший помощник судьи брался за любую временную работу, каждый раз завидуя тому, что у пленных офицеров-евреев есть процветающий во всех отношениях свой кооператив.

Учитель с мышиным лицом начал жаловаться на то, какие странные люди живут в этом лагере. Конечно, моральный и физический вред наносит им сексуальный голод, доводящий господ офицеров до гомосексуализма, рукоблудства, разных заболеваний и прямого безумия. Свою точку зрения учитель, для пущей важности, подкрепил рассказом о том, как один священник был доведен воздержанием до сумасшествия и даже умер.

— Ужасно! — заметил Керечен. — А от чего сошел с ума офицер, который спал до меня на этой кровати?

Горный инженер потрогал свои густые усики и уставился крупными телячьими глазами в стену, на которой сидела муха. Немного помолчав, он с олимпийским спокойствием произнес:

— И он из-за женщин загубил свою жизнь. Когда еще деньги были в цене, в лагерь приходили женщины. Была среди них одна. Звали ее Маруся. Молодая, но развратная. Фюштеи возьми и влюбись в нее. Она его сифилисом заразила.

«Лагерь для пленных — это вам не санаторий», — подумал про себя Керечен, но ничего не сказал.

На следующий день утром Керечен вместе с Покаи пошел в баню. В маленькой баньке, кроме них, никого не было. Покаи начал рассказывать Иштвану кое-какие истории из интимной жизни офицеров, но тот, занятый своими мыслями, почти не слушал его.

— На столе я видел одну книгу, — сказал Иштван, когда кадет на минутку замолчал.

— Это «Анти-Дюринг»? — спокойно спросил Покаи.

— Да. Откуда ты ее взял?

— Из библиотеки. Там она никому не нужна. Многие даже не имеют ни малейшего представления о том, что это за книга. А ты знаешь, о чем она?

— Слышал только, но, к сожалению, не читал, так как плохо читаю по-немецки.

— А хочешь прочитать?.. Уж не социалист ли ты?

— Да, конечно. И ты тоже мне показался таким.

Покаи смерил Иштвана внимательным взглядом:

— Гм… А если и так, что тогда?

— Видишь ли, дружище, тот, кто читает Энгельса, — наш человек. Больше того, мне стало известно, что у тебя в комнате есть враги.

— Это тебе судейский помощник поведал?

— Да. Мне сказали, что ты большевик.

— Разумеется, тебя предупреждали об опасности заражения большевистскими идеями?

— Меня ничем уже нельзя заразить, — холодно произнес Керечен.

— Тебе что, прививку сделали?

— Напротив… Меня уже заразили…

— Да? Где?

— В Красной Армии.

Покаи схватил Керечена за плечи и потряс.

— Рассказывай!.. Рассказывай все по порядку!.. — с нетерпением требовал он. — Я чувствовал, что ты какой-то не такой, как все. Хотя подожди! Давай оденемся и выйдем отсюда! Сядем где-нибудь у дороги и поговорим. Я тебе еще не сказал, что как раз через наш лагерь проходит старый Сибирский тракт, по которому когда-то гнали в ссылку арестованных. Пошли быстрее!

Вдоль дороги тянулся кювет. Керечен и Покаи сели на краю его и разговорились. Собственно, говорил в основном Иштван, а Покаи очень внимательно слушал его. Керечен рассказал все: о побеге с парохода, о скитаниях по тайге, о Зайцеве и его семье, о верном друге Имре Тамаше, о дядюшке Холосо, Драгунове и Бондаренко, о поездке в эшелоне, о Шуре и о том, как только случайно ему удалось избежать верной смерти…

— Словом, ты никакой не офицер? — спросил, выслушав его, Покаи.

— Конечно, нет. Охотнее всего я ушел бы отсюда в солдатский лагерь.

— Ну и глупо бы сделал, очень глупо. Там тебя сразу бы взяли под подозрение. Гораздо умнее, если ты у нас в комнате будешь вести себя нейтрально, безразлично… Не вмешивайся ни в какие разговоры и споры, особенно политические, как бы тебе этого ни хотелось. Я был бы рад, если б ты написал статью для «Енисея». Разумеется, под каким-нибудь псевдонимом.

— А что это такое — «Енисей»?

— Вполне серьезная газета, — начал объяснять Покаи, и глаза его засветились радостью. — Знаешь, кто ее редактирует? Людвиг, Дукес, Форгач, Дорнбуш… В ней они разоблачают поведение реакционных офицеров, рассказывают о нелегкой жизни солдат в лагере… Из нее ты многое узнаешь!.. Правда, мы эту газету пишем от руки… и всего в трех экземплярах. Один наш художник рисует для нее красочные иллюстрации. Газета эта в лагере переходит из рук в руки. Должны же и мы хоть что-то противопоставить националистической пропаганде, которую ведет созданный реакционными офицерами так называемый «Венгерский союз»…

— Все это для меня новость!..

— Дружище, ты еще не знаешь, какие страшные вещи здесь творятся… Махровое офицерье организовало самый настоящий бойкот офицеров других национальностей. Был тут, к примеру, один молодой офицер-румын. По-венгерски он разговаривал так же хорошо, как и по-румынски. Он нас любил, и мы его любили. А потом его начали травить, и только за то, что он якобы уронил офицерскую честь, начав работать официантом в турецкой кофейне… Венгерские офицеры специально ходили в ту кофейню, чтобы поиздеваться над беднягой… И довели его… Однажды сел он за столик да как заорет во все горло: «Принесите мне сто свечей и сто чашек кофе! Я за все плачу!» И начал колотить по столу кулаком. Ну и что из этого вышло? Пришлось ему завербоваться в отряд румын-беляков. Вот тебе только один маленький пример того, какие язвы характерны для австро-венгерской армии…

— Ну и, по-твоему, я попал в хорошее место? — тихо спросил Иштван.