НА ДНЕ АДА

— Кажется, и до беды недалеко, — сказал Керечен.

— Что такое? — спросил его Покаи.

— По-моему, этот доктор Пажит ломает себе голову над тем, какую бы мне пакость устроить. Я же тебе уже рассказывал, как он меня «по-дружески» предупреждал, когда я только что прибыл в лагерь.

— Это насчет того, чтоб ты остерегался меня и держался подальше?

— Да.

— А ты не остерегался!

— Не в этом дело. Ты же знаешь, что в комнате я прикидываюсь человеком, который нисколько не интересуется политикой, и в разговоры стараюсь не вступать. Беда в другом. По-моему, доктор начинает догадываться, что я не тот, за кого себя выдаю…

— Не думаю.

— А ты не обратил внимания, что этот Пажит все время заговаривает об офицерах шестидесятого полка? Спрашивает меня: знаю ли я такого-то или такого-то? Куда мы ходили или ездили развлекаться? С кем что случилось? Не знаю, откуда он так хорошо знает офицеров полка? Я же давно выдал то немногое, что мог сказать… Как ты думаешь, не доложит ли он о своих подозрениях коменданту лагеря?

Покаи пока серьезной опасности со стороны Пажита не видел. В настоящее время, объяснил Покаи, когда офицерам выдают такое содержание, на которое все равно невозможно мало-мальски по-человечески прожить, не так уж и важно, в каком лагере находишься — в офицерском или солдатском. Правда, здесь иногда что-нибудь перепадало из подачек Красного Креста, но они так редки и ничтожны… Все пленные в лагере жили в основном на средства, которые зарабатывали, кто как умел.

— Пока, мне кажется, — продолжал Покаи, — ты находишься вне подозрений. А сейчас я поведу тебя в настоящий Дантов ад, а сам выступлю в роли старого Вергилия. Следуй за мной…

Они оставили позади последнее кирпичное здание и по узкому проходу (забор в этом месте был разобран) перешли на территорию солдатского лагеря. По пути Покаи взял на себя обязанности гида и принялся просвещать Иштвана:

— Посмотри, здесь даже бараки выстроились, как солдаты в строю. Хоть сюда взгляни, хоть туда — все стоят по струнке, будто их выстроил усатый старшина. Обрати внимание и на то, что все они наполовину врыты в землю. Это для того, чтобы топлива меньше тратить. Зимой здесь все покрыто толстым слоем снега.

— Картина для меня знакомая. Я сам в таком лагере жил. И нас каждое утро выстраивали перед бараками на перекличку. И часовой шел вдоль рядов и прямо штыком тыкал нас в грудь, чтоб не сбиться со счета, а потом, чтоб не забыть, писал результат своего счета летом на песке, а зимой на снегу…

— Вот в этих-то бараках полуживыми-полумертвыми влачат свое жалкое существование славные солдаты императорской и королевской армий. Спят они на двухэтажных деревянных нарах. Набиты, как сельди в бочке, оборванные, голодные. Здесь даже старшина, который до этого был для них полноправным господином, — простой пленный, которых тут тысячи… А вон, посмотри, идет как раз один из таких. Петлички выгорели, две звездочки он уже где-то потерял… Сейчас еще ничего, жить можно: как-никак тепло… А вон солдатик снял с себя рваные ботинки и греет на солнце ревматические ноги… Зимой же здесь иной раз бывает до пятидесяти градусов мороза, тогда носа из барака не высунешь. Плевок на лету в льдинку застывает! А если заглянуть внутрь барака, увидишь живописные солдатские лохмотья, в которых кишат насекомые. Там же валяются библии и молитвенники. И они еще должны молиться богу за то, что находятся здесь, а не на кладбище, где солдатские могилки точно так же расположились рядками, как здесь бараки. Только могилки размерами поменьше, зато их и счесть невозможно. Недостатка в покойниках не бывает. На таком кладбище закопали и Гезу Дени, который в свое время писал в стихах, что был солдатом мира. Вот теперь действительно можно сказать про него, что он солдат вечного мира…

Остановившись на миг и приняв гамлетовскую позу, Покаи продолжал:

— А теперь посмотри вон на ту развалюху! Это увеселительное заведение для тех бедолаг, у кого есть хоть какие-нибудь гроши. Однако заведение приносит его хозяину немалый доход. Давай вон того солдатика спросим, кто он такой и где его родина.

Покаи и Керечен подошли к пленному, одетому в какие-то жалкие лохмотья и такому худому, что можно было сразу безошибочно сказать: он все время ходит голодный.

— Добрый день, старина! — поздоровался Керечен с солдатом.

— Здравия желаю!

— Это ваша кофейня?

— Эта. Здесь господин Раппопорт проматывает свои денежки.

— А ты чего не идешь веселиться?

— Я?! — Лицо солдатика расплылось в удивленно-ехидной улыбке. — Не извольте шутить, господин хороший!

Керечен посмотрел на испещренные морщинами, заросшие густой щетиной впалые щеки солдата.

— А сколько тебе лет, старина? — спросил Керечен.

Солдат почесал за ухом, словно производя какие-то сложные расчеты, и медленно выговорил:

— Да, пожалуй, тридцать один год будет…

На глаза Покаи навернулись слезы. «Тридцать один год! Всего на семь лет старше меня, а по виду годится мне в отцы!» — подумал он.

— Да, потрепало тебя время, браток, — сочувственно сказал Керечен.

— Меня-то уж точно потрепало…

— Ты голодаешь?

— А кто здесь не голодает?.. Разве что спекулянты… Или тот, кто в лагерь приходит только после работы… Им хоть что-то перепадает… А все остальные голодают, да еще как!

— Тогда пошли с нами в вашу кофейню. Будешь моим гостем… Как тебя зовут-то? — спросил Керечен.

— Мишка Хорват… Только вы уж не извольте шутковать надо мной. Что поделаешь, если я такой оборванец?

— А я и не шучу. Пошли. — И, взяв Мишку под руку, Иштван начал спускаться в полуподвальное помещение.

Когда они спустились в кофейню, их поразил ее вполне приличный вид.

Сели за стол, на нем лежало меню. А официант был таким предупредительным, будто они сидели не в лагерной забегаловке, а в будапештском ресторане при отеле «Риц».

— Три мясных супа! — заказал Керечен.

Официант принес суп, подернутый золотистым жирком.

Мишка Хорват жадно начал есть.

— А что, пивом торгуют в вашей корчме? — поинтересовался Керечен.

— Конечно, торгуют! — ответил быстро Мишка. — Да еще каким вкусным! А знакомым и шампанское подают, только оно безумно дорогое здесь.

— Прошу три бутылки пива! — заказал Керечен.

Принесли отбивные и пиво.

Обильная пища улучшила настроение Мишки Хорвата и развязала язык.

— О боже мой!.. И чем только меня тут не кормят!.. Прямо господский обед!.. А если я и выпью, то сразу запою…

— Подожди! А что еще подают в этом заведении?

— Хороший русский студень, — ответил официант.

— Принесите три порции.

Студень и в самом деле оказался вкусным. Керечен заказал еще три кружки пива. На десерт подали торт с малиновым вареньем.

Керечен расплатился.

— Простите за любопытство, — осторожно начал Мишка Хорват, — но разрешите узнать, из какой вы организации? Из Красного Креста?.. Но те с нами и разговаривать-то не хотят… А может, вы спекулянт, раз у вас столько денег?

Керечен от души расхохотался.

— Ну какой же из меня спекулянт? Я такой же, как и ты! Если когда еще приду в ваш лагерь, охотно угощу тебя опять, если, конечно, денежки у меня будут.

— Вот я потому и говорю, что таких людей у нас нет. А у кого и водятся деньжата, так те якшаются только с себе подобными, с ними и пообедать могут, и выпить. Власть красных вроде бы кончилась, по теперь опять поговаривают, будто они снова возвращаются.

— Возвращаются, точно, — подтвердил Покаи.

— А далеко они от нас?

— На днях взяли у белых Екатеринбург.

Мишка Хорват сдернул с головы фуражку и, бросив ее оземь, радостно воскликнул:

— И я это же говорил! — И вдруг, словно спохватившись, испуганно посмотрел сначала на Покаи, а затем на Керечена.

— А вы здесь здорово ждете прихода красных? — спросил Керечен.

Однако Мишка Хорват уже испуганно замкнулся в себе.

«Ну и дурень же я! — ругал себя Иштван. — Самый настоящий осел! Сначала выдал себя чуть ли не за буржуя, а теперь хочу, чтобы бедный Мишка откровенничал со мной. Уж не сказать ли ему, что я и сам-то красный? Нет, он все равно теперь не поверит… Так как же его все-таки разговорить? Если я и дальше буду называть его на «ты», это ничего не даст: ведь таких, как Мишка, господа тоже называют на «ты», а то еще и оплеуху влепят. Может, лучше перейти с ним на «вы»?» И вслух спросил:

— Скажите, Михай, а кем вы были до армии?

— Поденщиком я работал в Андорнаке.

— Это возле Эгера?

— Там.

— Тогда мы с вами, можно сказать, земляки. Я ведь тоже из Эгера.

— А чем занимались?

— Ни крестьянин, ни господин. Сначала был крестьянином, а потом стал электромонтером.

— Это другое дело! Хорошее ремесло.

Керечен почувствовал, что лед тронулся.

— А вы, случайно, Имре Тамаша не знали?

— Я многих Тамашей знал: Тамаша Петеге, Тамаша Кашкумпри, Тамаша Мичюнки… Все Тамаши… Мичюнки, например, вместе со мной служил в шестидесятом полку, пока нас не перевели к чехам в Седлец… Говорят, он красноармейцем стал.

— Точно, он мой лучший друг.

— Гм… Так, может, и вы красным были?

Керечен испытующе заглянул Мишке в глаза:

— Чего комедию ломаете со мной? И вы были красным, да? Я был красным, и Имре Тамаш. Ну и что?

— Ну-ну… Поосторожнее!..

— Значит, были все же?

— Только партизаном… Не красноармейцем…

— Все едино, и те без винтовки не воюют! — заметил Керечен.

— Это точно!

— Если достанут себе оружие…

— А мир не так уж и велик, чтоб два хороших человека в нем не встретились, — не без гордости произнес Мишка.

— Ну, тогда сервус!

— Сервус!

Керечен и Мишка пожали друг другу руки.

— И сколько же красных содержится в вашем лагере? — поинтересовался Керечен.

— Довольно много. Если б достать оружие да обмундирование…

— Достанем то и другое.

— Достанем, коль нужно!

— А товарища Дукеса ты не знаешь?

— Как не знать? Я и Людвига знаю, и Форгача. Они как раз сейчас в нашем бараке сидят.

— Вот их-то мы и ищем.

— Тогда пошли с нами!

Шандору Покаи уже удалось поговорить с Артуром Дукесом, Кальманом Людвигом и Форгачем о Керечене, рассказать им, что тот служил в отряде красных. Договорились, что при случае Покаи представит им Иштвана, который со своей стороны горел нетерпением познакомиться с ними. Однако Дукес и Людвиг были настолько заняты выпуском очередного номера «Енисея», что встреча эта все откладывалась. И вот теперь в солдатском бараке они должны были встретиться.