Поручик Парог вскочил, как ужаленный, и со злостью закричал:

— Я решительно протестую! Этот тон и…

— Извините, господин поручик! Я еще не все сказал. Мне кажется, если бы такая ссора произошла среди низших чинов, то мы бы не раздували дела, а ведь они живут в гораздо худших условиях, чем мы с вами, и, следовательно, их нервы испытывают большее напряжение…

Поручик Парог покраснел и, задыхаясь от злобы, выпалил:

— Это неслыханно! Этот господин позволяет себе говорить здесь тоном, который сам по себе недопустим при обсуждении столь щекотливого дела. Как можно проводить параллель между низшими чинами и офицерами! Особенно недопустимо подобное сравнение сейчас, когда красная зараза большевизма все больше и больше отравляет сознание низших чинов и даже распространяется среди…

— Прошу прощения, это не относится к делу. Мы здесь собрались для того, чтобы разобраться в вопросе офицерской чести. В данном же случае речь идет об инциденте мелком и повседневном, который ни в коей мере не затрагивает даже самого понятия «офицерская честь». Предлагаю зафиксировать в нашем решении, что никакого оскорбления не было, пусть спорящие стороны пожмут друг другу руки, и мы будем считать инцидент исчерпанным.

Офицеры зашумели, оживленно заговорили, обмениваясь мнениями.

Патантуш поддержал предложение Керечена. Парог некоторое время упрямился, но затем и он сдался.

Когда Керечен подходил к пятому бараку, навстречу ему вышел Бекеи.

— Ну, чего ты добился? — поинтересовался он.

Иштван рассказал ему о том, до чего договорились господа офицеры.

Бекеи выслушал Керечена, но с его лица так и не сошло выражение озабоченности.

— Все это так, да и времени ты на этот пустяк потратил не так уж много. Однако есть дела и поважнее…

— Что случилось?

— Пажит…

— Что с ним?

— Он рассказывает странные вещи. Говорит, будто бы какой-то венгерский офицер на берегу Енисея избил русского унтер-офицера…

Керечен побледнел:

— От кого он это слышал?

— От барона Кузмица, который, как известно, входит в руководство лагеря. К сожалению, этот неприятный случай произошел двадцать седьмого числа, то есть в пятницу, как раз когда ты очень поздно вернулся в лагерь…

— Ну и что? Говори, что дальше…

— Лагерное начальство решило провести расследование. Русский унтер-офицер рассказал, что он спокойно прогуливался по берегу Енисея. Услышав за своей спиной чьи-то шаги, он оглянулся и увидел пленного офицера. Он даже ничего подумать не успел, как вдруг почувствовал сильный удар чем-то тяжелым по голове. Он упал и потерял сознание. Когда пришел в себя, на берегу уже никого не было.

— Это он так рассказал?

— Да. Больше того, он еще заявил, что пленный украл у него револьвер… Пажит сказал, что в связи с этим все лагерное начальство сильно переполошилось. Оно требует, чтобы этот офицер был во что бы то ни стало найден…

— А унтер не говорил, как выглядел офицер, который напал на него?

— Он сказал, что точно не помнит, но если бы встретил его, то обязательно узнал бы.

— Что ты еще знаешь?

— Больше ничего. Лагерное начальство сразу же бросилось проверять по спискам, кто в тот день получил пропуск на выход в город. Оказалось, что в город выходили только постоянные закупщики продуктов.

Как благодарил Керечен в душе своих товарищей за то, что они снабдили его фальшивым пропуском, который, естественно, не был учтен у лагерного начальства! Товарищи решили подстраховаться на всякий случай и обеспечить Иштвану алиби, договорившись о том, что в тот день, с самого утра и до позднего вечера, Ковач якобы проработал в восьмом бараке, где делали пряжки для брючных ремней. Он и обедал там же; в тот день они сами готовили на керосинке голубцы, которые он так любит. Подтвердить это могла бы вся бригада, состоявшая из шести офицеров. Лагерное начальство не знало, что все офицеры этой бригады «заражены» коммунистической пропагандой. Короче говоря, дела Ковача обстояли не так уж и плохо.

Через несколько минут к ним присоединился Покаи.

— Ну, что нового? — поинтересовался он. — Ты уже слышал, о чем говорил Пажит?

— Слышал.

— И что скажешь на это?

Иштван уже взял себя в руки и теперь ответил совершенно спокойно:

— Глупости какие-то… Они меня ни в коей мере не интересуют, так как я в тот день не был в городе.

— Не был? — Бекеи вытаращил глаза. — Тогда почему же ты этим случаем интересовался?

— А я и сам не знаю… Хотелось поговорить с господином учителем. Я в тот день работал в восьмом бараке.

Бекеи недоуменно покачал головой:

— Ничего не понимаю… Тогда тебе нужно было сказать этому мерзавцу…

— Хватит об этом, — перебил его Покаи. — Я вам сейчас нечто более интересное расскажу. Русские партизаны окружили полк макаронников и разоружили его полностью, после чего направили в Красноярск. И вторая новость: белых выбили из Челябинска.

Тут же по случаю добрых новостей было решено пойти в турецкую кофейню выпить по чашке кофе.

На следующий день с самого утра Керечен занялся изучением грамматики русского языка. К своему удивлению, он убедился, что неплохо усвоил спряжение глаголов. Прозанимался часов до одиннадцати, пока за ним не пришел посыльный из лагерной канцелярии. Посыльный молодцевато отдал Иштвану честь и по-военному отчеканил:

— По приказу господина полковника вам надлежит немедленно явиться к нему в канцелярию!

Бекеи бросил на Керечена взгляд, полный ужаса.

Иштван почувствовал, как по спине у него пробежал холодок, однако он не показал и виду, что испугался, и спокойно сказал:

— Хорошо, сейчас приду.

— Я получил приказ вернуться в канцелярию вместе с вами!

— Хорошо…

Надев серый френч Покаи и нацепив на нос модное в те годы пенсне, Керечен сказал:

— Я готов, можно идти.

Каково же было удивление Керечена, когда в предельно скромно обставленной канцелярии рядом с поручиком Кальнаи, исполнявшим при полковнике обязанности адъютанта, он увидел Мано Бека.

— Сервус! — произнес Кальнаи, протягивая Иштвану руку.

Мано неохотно, но тоже пожал руку Керечену.

— А ты как сюда попал? — спросил Иштван у Мано.

Мано был причесан так, будто явился на дипломатические переговоры.

— Я исполняю обязанности переводчика… Знаешь, меня всегда приглашают, когда нужно разговаривать с русскими…

— Мы тебя пригласили сюда для выполнения некоторых формальностей. — Кальнаи улыбнулся. — Не знаю, слышал ли ты болтовню о том, что якобы какой-то венгерский офицер избил русского унтер-офицера. — И, не дожидаясь ответа Иштвана, адъютант рассказал ему о случае, который возмутил спокойствие в лагере.

Керечен молча выслушал Кальнаи до конца, а когда тот замолчал, спросил:

— А какое отношение это имеет ко мне?

По чисто выбритому лицу Кальнаи проскользнула улыбка.

— Видишь ли, дружище, мне поручено разобраться в этой глупой истории… До нас дошли сведения, что в тот день ты как раз был в городе и вернулся в лагерь поздно вечером… Устроить тебе очную ставку с часовым, который в тот день стоял у ворот, мы не можем, так как со вчерашнего дня охрана нашего лагеря поручена белочехам. Однако побитый русский унтер-офицер уверяет, что он опознает оскорбителя даже среди сотни людей… По приказанию начальника лагеря мне поручено провести эту очную ставку…

Керечен был убежден, что предложение устроить очную ставку исходит от господина Пажита.

— А где сейчас находится этот русский унтер?

— Он у господина полковника… Я ему сейчас доложу о том, что вы здесь.

Проговорив это, Кальнаи исчез за дверью. Появился он через несколько минут в обществе Драгунова, голова которого была забинтована.

Унтер сразу же впился глазами в сидящих в комнате людей.

— Скажите, пожалуйста, господин унтер-офицер, — начал по-русски Мано Бек, — как выглядел офицер, который вас избил?

Драгунов уставился на Керечена.

«Стоит только этой скотине ткнуть пальцем в мою сторону, как меня немедленно упрячут в тюрьму», — подумал Иштван.

— Спроси его, не знаком ли ему господин Ковач, который сидит перед ним? — обратился адъютант к Мано.

Мано перевел слова Кальнаи на русский.

Драгунов покачал головой и, заикаясь, произнес:

— Нет… У того были черные усики, он был без очков и к тому же превосходно говорил по-русски…

— А откуда вам известно, что офицер разговаривал по-русски? Вы же сами сказали, что он незаметно подошел к вам сзади и ударил чем-то тяжелым по голове… Разве вы с ним разговаривали?

Драгунов в сердцах плюнул прямо на пол и, смачно выругавшись, быстрыми шагами вышел из канцелярии.

Кальнаи бросил на Керечена выразительный взгляд и не без ехидства заметил:

— Ну, тебе, можно сказать, повезло… Откровенно говоря, я против тебя ничего не имею, даже если это сделал и ты… Представляю, как такой тип мог бы поступить с пленным, который попал бы ему в руки… Во всей этой истории, дружище, есть одна тайна… Но мы не будем о ней говорить…

— Что же это за тайна? — спросил Керечен.

— Загадочно то, каким образом ты в тот день достал Эрне Клаусу эликсир для волос…

К счастью для Иштвана, ему не пришлось отвечать на этот вопрос, так как в этот момент в комнату вошел, улыбаясь во весь рот, толстяк, который до армии имел в Будапеште свой небольшой заводик. В лагере его прозвали Добряком, так как он на каждом шагу подчеркивал, что очень любит рабочих.

— Сервус! — поздоровался Добряк со всеми присутствующими. — Какую новость я вам сейчас скажу!.. В Венгрии не сегодня-завтра окончательно разобьют революцию!..

— Слава богу! — обрадовался Кальнаи.

— В Венгрии нельзя устраивать революции, — продолжал Добряк. — У нас культурный народ и сильное национальное государство, не то что у русских. Само собой разумеется, что все те, кто участвовал в революции, понесут заслуженное наказание.

— А что будет с теми венграми, которые участвовали в русской революции? — спросил Керечен.