Керечену понравилось предложение надеть пенсне. «Уж в пенсне-то меня в любом случае не узнают», — подумал он и засмеялся.

— Так на чем же я остановился? Ах да… Мне кажется, что очень многие пленные в этом лагере симпатизируют Ленину. Я, например, тоже очень многое в его учении считаю правильным. Например, разве можно не согласиться с его словами о том, что нам пора кончать с этой войной?.. Или, например, что необходимо провести раздел земли?.. Превосходные мысли! Если бы только это, то я хоть завтра стал бы коммунистом! Но жертвовать на имя принципов собственной шкурой… Это не по мне. Не такой уж я глупец.

— А ты думаешь, что народные массы слепо идут за Лениным? — спросил Керечен.

— Нет-нет… Так я вовсе не думаю… Но посмотри, что происходит в нашем лагере. Здесь идет открытая вербовка в различные организации. Есть у большевиков и смертельные враги. Вот, например, господин Пажит из нашей комнаты. У него свой круг знакомых, своя компания. Они печатают листовки, выдвигают лозунги, они тоже спорят до крика. В этом лагере, дружище, ты видишь представителей господской Венгрии. Здесь на особом учете держат каждого офицера, подозреваемого в большевизме. И солдат тоже. В лагере полно шпиков.

— Я знаю. Пажит тоже осведомитель.

— Пажит?.. Он главный антисемит, и один стоит всего «Венгерского союза». Этот господин между евреями и коммунистами ставит знак равенства. Разумеется, объяснить, почему он это делает, Пажит не в состоянии. Если бы ты знал, что за человек этот Пажит! Уважать со скотским подобострастием он может только одну нацию — немцев, и то не всех, а только офицеров. Пажит был бы счастливейшим человеком на свете, если бы умел разговаривать по-немецки…

— Но в школе-то он учил немецкий. Не может быть, чтобы у него в памяти ничего не осталось…

— Как же не осталось? Осталось… Он, например, часто повторяет: «Никс дойч», — мол, не понимаю я по-немецки. Однако он безошибочно может перечислить тебе всех важных лиц в округе. Он знает всех, кого считают величиной… Священников он обожает, с подобострастием целует им ручку, но вот господина Шооша ненавидит…

— А кто такой господин Шоош? — поинтересовался Керечен.

— О, это интересная личность… Это крещеный еврей. Раньше он был Зальцманом. Он подражает господам и потому охотно выполняет для них самую грязную работу. Есть у него никелированный портсигар, который он каждый день натирает до блеска, чтобы походил на серебряный. Все время околачивается возле господ. Смотреть на него смешно, да и только. Когда Пажит в двадцатый раз рассказывает один и тот же анекдот, Шоош все равно смеется так, будто слышит его в первый раз.

— Ну и в хорошую же компанию я попал…

— Особенно отчаиваться не стоит. Есть здесь и умные люди, они знают свое дело… Лагерь у нас большой. И все-таки от огромной австро-венгерской монархии пленные, попавшие на территорию царской России, составляют всего лишь маленькую частичку своей нации. Одни из них прозябают в лагерях, другие работают где-нибудь, третьи спят вечным сном на бескрайних просторах России. Здесь тоже происходят встречи представителей всех национальностей, населяющих нашу монархию. Здесь часто они вцепляются в горло друг другу.

— Любопытно.

— Дружище, этот лагерь, — с воодушевлением продолжал Бекеи, — напоминает мне большой и беспокойный город, населенный вечно голодными, нервными, страдающими от отсутствия женщин, ненавидящими друг друга людьми, которые и разговаривают и ругаются на многих языках… А сколько здесь садистов! Все мы здесь не похожи на нормальных людей… Если у кого заведутся денежки, он сегодня покупает вино из сахара и изюма, а завтра сидит голодный и готов перегрызть горло соседу… А какие глупые песни мы здесь поем! В какие глупые истории попадаем! Взять, например, меня. Сам того не желая, я поругался с господином подпоручиком Никелфалуши: как-то шутя обозвал его скотиной. И он обиделся. Слово за слово — и разразился скандал. Сначала я старался успокоить его, но сделать это было уже невозможно. А сегодня утром заявляются ко мне в барак два господина. Один из них — поручик Парог, другой — подпоручик Деваи-Мельцер. Оба — знатоки дуэльного кодекса… Особенно Парог… Сперва я хотел сказать, им, что не имею ни малейшего желания заниматься подобными глупостями, а потом подумал: а почему бы мне и не согласиться? Скажи, ты не хотел бы быть моим секундантом? С Патантушем я уже говорил, он согласен. Почему бы нам не позабавиться?

— Я в роли секунданта?! — рассмеялся Керечен. — Я ни разу в жизни не был секундантом, ничего не знаю из кодекса дуэлянтов да и вообще не имею ни малейшего представления, в нем заключаются обязанности секунданта…

— Тем интереснее для тебя… Патантуш все это знает, он тебе все расскажет, что необходимо… Согласен? Вот увидишь, это будет смешно. Посмеемся до колик в животе!

— Черт с вами, я согласен!

На следующее утро Керечен с невинной физиономией предстал перед инженером Белой Патантушем.

— Прошу извинить за беспокойство, но Бекеи просил меня быть его секундантом при решении одного дела. Я охотно согласился, но поскольку очень давно читал кодекс дуэлянтов, мне не мешало бы освежить в памяти кое-какие детали. Я слышал, что у вас он есть, дорогой брат.

Обращение «дорогой брат» понравилось Патантушу, и он сказал:

— Пожалуйста, только боюсь, что вам будет трудно читать.

— Почему? Плохо оттиснут текст?

Он засмеялся:

— Как вы наивны! У кого же здесь может быть печатный экземпляр? Не настолько мы культурны. Кодекс по памяти написал от руки один немецкий офицер, а мы перевели на венгерский язык. Переписали всего в нескольких экземплярах. Сами и переписывали. Я дам вам рукопись, только будьте с ней очень осторожны.

Пишта Керечен взял рукопись и начал ее читать. Это было довольно забавно: в лагере для военнопленных читать о «чести», о «факте оскорбления», о том, кто имеет право участвовать в дуэли, о «мирном примирении», о дуэлях на саблях и пистолетах, о так называемой американской дуэли. Читая все это, человек чувствовал себя так, словно попал в восемнадцатый век.

Читая эту белиберду, Иштван тихонько посмеивался. К вечеру он прочел всю рукопись и пошел в турецкую кофейню. Вид у него был такой, что Людвиг, подойдя к нему, сразу же спросил:

— Что с тобой, Пишта?

Керечен небрежным жестом вставил в глаз воображаемый монокль, потом окинул товарищей надменным взглядом и произнес:

— С сегодняшнего дня считайте меня благородным человеком.

— Но-но, не очень-то! — одернул его Матэ Залка.

— Я, извольте знать, назначен секундантом. И в данный момент изучаю кодекс дуэлянтов. Сегодня вечером мне предстоит беседовать с секундантами противной стороны: с милостивым господином Парогом и его светлостью Деваи-Мельцером.

— Ты, случайно, не тронулся? — со смехом спросил Залка.

Керечен, презрительно оттопырив нижнюю губу, сощуренными глазами посмотрел на Залку.

— Как ты смеешь? А ты, случайно, не боишься, что я пришлю к тебе своего секунданта?

Матэ Залка готов был так же шутливо ответить на шутку Керечена и разыграть сцену оскорбления, но не успел: к их столику подсел Дорнбуш.

По лицу журналиста бродила насмешливая улыбка. Друзья знали: это верный признак того, что Дорнбуш сейчас расскажет какой-нибудь остроумный анекдот. Однако на этот раз анекдота не последовало.

— Ребята, — начал Дорнбуш, и лицо его приняло серьезное выражение, — по-моему, приближается беда. Мне сказали, что сегодня утром у ворот лагеря стоял русский унтер-офицер, который внимательно рассматривал всех наших офицеров.

Керечен почувствовал, как краска залила его щеки.

— А тебе не сказали, как выглядит этот унтер?

Дорнбуш развел руками:

— Нет, больше я ничего не знаю. Возможно, это была ложная тревога. Но я вполне допускаю, что это тот самый мерзавец, с которым Керечен подрался на берегу Енисея. Может, у него железная башка и с ним ничего не сталось. Однако, как бы там ни было, нам нужно остерегаться!

— Осторожность, конечно, не помешает, — согласился с ним Людвиг. — Как только заметим что-нибудь подозрительное, Ковача немедленно переведем куда-нибудь в другое место. Быть может, даже в солдатский лагерь… Если это действительно унтер Драгунов, то по крайней мере несколько дней нам нужно соблюдать особую осторожность.

— Это верно, — согласился Дорнбуш. — Знаешь, что тебе за твой поступок полагается? — обратился он к Иштвану. — Расстрел! Но прежде чем расстрелять, Драгунов порядком тебя помучит.

Людвиг внимательно посмотрел на Керечена:

— Кто не знает тебя хорошо, вряд ли сможет узнать без усов… и форма у тебя теперь другая… Ты пока носи свое пенсне… Короче говоря, поживем — увидим…

Керечен ушел из кофейни со странным неприятным чувством, которое не прошло и вечером, когда он отправился на переговоры относительно дуэли, которая сама по себе была не чем иным, как комедией. Сначала он с улыбкой слушал пространные разглагольствования офицеров об «офицерской чести» и «моральном облике офицера», а потом, когда ему это надоело, заявил:

— Господа, есть ли смысл тратить целый вечер на разговор о такой глупости? Правда, времени у всех нас много, так что мы вроде бы ничего особенного и не теряем. Вся наша беда в том-то и заключается, что мы не знаем, куда девать свое время. А что, собственно, случилось? Давайте посмотрим на факт серьезно! Два офицера, у которых несколько сдали нервы, поругались, наговорили друг другу всяких грубостей. Ну и ладно! Так пусть же они теперь не делают из мухи слона, а попросту попросят друг у друга извинения — и делу конец. Такого подхода к этой ссоре требует здравый смысл. К счастью, здесь, в лагере, не разрешено проводить дуэли и убивать по никчемному поводу людей, увеличивая тем самым и без того большое количество жертв войны…