НАШ ПУТЬ — НА ЗАПАД

Бойцы интернационального полка разместились в казармах, которые всего несколько дней назад занимали белые. В одном из зданий боец, бывший художник, нарисовал большой красочный плакат, на котором изобразил здание парламента и голубую ленту Дуная.

Едва Керечен увидел этот плакат, как сердце его больно сжалось.

«Может, я больше никогда не увижу ни Будапешта, ни Дуная… Застряну здесь, в Сибири… Буду носить тулуп и меховой треух… Через год-другой начну забывать родной язык. Но зато лучше буду говорить и писать по-русски. Русский язык богатый, красивый. Столько хороших, умных книг написано русскими писателями! Что ни говори, это язык великого народа. Но родной венгерский все же ближе и дороже мне…»

В соседнем помещении кто-то делал доклад для солдат.

«Завтра поговорю с командиром полка Иштваном Варгой… Попрошу его перевести меня в другой полк, а если этого нельзя сделать, то демобилизовать…»

Из задумчивости Керечена вывел красноармеец, который вбежал, размахивая газетой:

— Посмотри! Вышел первый номер нашей газеты на венгерском языке! «Вереш уйшаг»! «Венгерская газета»! Почитай!

Керечен с жадностью схватил газету. Это была уже не рукописная, а самая настоящая газета, отпечатанная типографским способом. А самое главное заключалось в том, что ее не нужно было ни от кого прятать, не нужно было читать тайком.

— Смотри-ка, на самом деле венгерская газета! — подошел к Керечену Имре Тамаш. — Радость-то какая! А как приятно ее почитать!

— Привет, ребята! — громко поздоровался подошедший Ульрих.

— Смотрите-ка, и Ульрих здесь! — обрадованно воскликнул Тамаш. — Каким ветром тебя к нам занесло?

Ульрих каждому из присутствующих пожал руку, а уж потом сел на табурет. Взяв в руки газету, он бегло пробежал ее глазами.

Тамаш несколько секунд молча разглядывал его, а потом сказал:

— А Ульриху здорово пойдет новая форма! Тебе небось об этом уже говорили? Наверно, затем и пришел, чтобы переодеться в красноармейскую форму?

Ульрих сделал вид, что не заметил укола, и спокойно ответил:

— Это не от меня зависит… Я бы, ребята, давно к вам переселился, но не могу. Начальница моя заболела тифом: вся аптека на моих плечах. Если бы я ушел, то ее пришлось бы закрыть. Я уже ходил в медицинский отдел при горсовете, но меня высмеяли, когда я попросил прислать на мое место другого провизора. «Что ты думаешь, — ответили мне там, — время ли сейчас заниматься перемещением, когда повсюду свирепствует тиф? Ты не имеешь представления, сколько врачей и провизоров унесла у нас эта эпидемия!»

— О, это совсем другое дело! Тогда извини… а то я подумал совсем другое, — проговорил Тамаш.

— Завидую вам, — продолжал Ульрих. — Вы теперь настоящие солдаты. На вас военная форма. От девиц, наверно, отбоя не будет. А в лагере вы уже были?

Керечен объяснил: у них сейчас столько работы, что они на время забыли о лагере.

— А я там был, — сказал Ульрих. — Ребята изнывают от нетерпения. Они хоть сегодня готовы уехать на родину. Некоторые разбегаются кто куда. Многие не хотят, да и не могут ждать официального разрешения на отъезд и потому пускаются в путь, в полную неизвестность, на свой страх и риск. Едут на открытых железнодорожных платформах. Мерзнут, голодают. Многие из них умирают в дороге, так что могилы и той отыскать невозможно…

— Все это, конечно, так, — тихо согласился Керечен. — Но и их понять можно: гонит их тоска по родине. Я сам не знаю, куда от нее деться…

— Пишта, дружище! Что с тобой?! — Имре с удивлением взглянул на друга.

— Да, я чуть было не забыл, Шура просила меня передать тебе… — начал Ульрих и, не закончив мысль, добавил: — Видно, мне теперь придется играть роль почтальона.

— Что-нибудь случилось? — испугался Керечен.

— Нет, ничего с ней не случилось. Шура просит, чтобы ты немедленно приехал к ней.

— Зачем?

— Старик заболел, дед ее…

— А что с ним?

— Что и у многих сейчас — тиф.

— Он дома лежит?

Ульрих низко опустил голову и тихо проговорил:

— Где же ему еще лежать? В больницах давным-давно все забито тифозными. Теперь люди умирают дома…

— А Шура… не заразилась?

— Пока нет.

— Я немедленно иду к ней! — Иштван надел шинель и уже направился к двери, когда в комнату вошел дневальный и громко сказал:

— Командир полка приказал без его личного разрешения никому из казармы не выходить!

— Ну, я тогда пошел, — начал прощаться Ульрих. — Скажу Шуре, что ты не можешь… Что ей передать?

— Скажи, что приду к ней, как только разрешат выйти. Больше того, я сейчас пойду к командиру полка и попрошу у него разрешения… Скажи, пусть она ждет меня…

В казарме царило оживление. Бойцы обсуждали текущие события.

Керечен направился в кабинет командира полка, чтобы отпроситься у него в город. Чтобы попасть к командиру, нужно было пройти через комнату, в которой располагались бойцы-китайцы.

Имре пошел вместе с Кереченом.

Увидев Тамаша, китайцы обрадовались старому знакомому: Имре не раз учил их петь венгерские народные песни. Пели они, забавно коверкая венгерские слова, и много смеялись.

Однако Керечену не удалось найти Иштвана Варгу в кабинете. Пришлось ожидать его более четверти часа.

— Это вы меня ожидаете? — спросил. Варга, увидев Керечена.

— Да, — ответил Керечен. — У меня к вам просьба.

— Слушаю.

— Мне нужно уйти на час к невесте.

Иштван Варга развел руками и сказал:

— К сожалению, этого я не могу вам разрешить. Сегодня мы выступаем.

— Куда? — изумился Керечен.

— В Москву. Наш полк направляется в столицу.

— В Москву? Зачем?

— Речь пойдет об очень важном задании… Вы, возможно, слышали, что красные в Иркутске захватили у белочехов золотой запас…

— Слышал, — вымолвил Керечен. — Но какое отношение имеет наш полк к этому золоту?

— А такое, дорогой, что оно сейчас находится уже в Ачинске… Нашему полку приказано доставить эшелон с золотом в полной сохранности в Москву и там сдать его в государственный банк.

— Так оно и будет! — воскликнул Тамаш.

— Но, товарищ Варга… я обещал своей невесте, что останусь здесь, с ней… — неуверенно начал Керечен, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Очень сожалею, но ничем помочь не могу.

— Мы хотим пожениться.

— Пусть едет вместе с нами. Мы везем человек десять женщин.

— Она не может… У нее дед болен тифом…

Варга немного подумал и сказал:

— Тогда тем более я вас никуда не отпущу, так как посещать тифозных больных строго-настрого запрещено.

— В таком случае я прошу вас, — дрожащим голосом начал Иштван, — демобилизовать меня…

Иштван Варга дружески похлопал Керечена по плечу и сказал:

— Не горячись! К тому же я не имею права никого демобилизовывать. Это может сделать только командующий армией. Пока же мы получили боевой приказ. Я не хочу, чтобы ты расставался с нами, потому что хорошо знаю твое революционное прошлое и твердо верю в тебя. Я понимаю твое беспокойство, но сейчас ничем помочь не могу.

— А если я не поеду с вами? Я не хочу оказаться бесчестным в глазах девушки, которая носит под сердцем моего ребенка!

Однако командир полка был непреклонен:

— На твоем месте, само собой разумеется, и я бы переживал. Но тут ничего не поделаешь… Советую тебе, напиши своей невесте письмо. Объясни все, напиши, что потом вернешься за ней и заберешь ее. А сейчас готовься к дальней дороге.

— Пойдем, Пишта. — Имре взял Керечена за руку. — Приказ есть приказ, а мы с тобой солдаты.

Бойцы начали готовиться к долгому пути. На железнодорожную станцию потянулся обоз с полковым добром. Настроение у всех было превосходное: как-никак ехали на запад, то есть поближе к дому. От Москвы до Венгрии намного ближе, чем отсюда, из Сибири. К тому же всем хотелось побывать в Москве, в городе, где живет великий Ленин…

В Ачинске полк Варги должен был принять эшелон с золотом под свою охрану.

В роте Имре Тамаша собрались старые друзья: Смутни, Балаж и Билек. Последний привез с собой Татьяну, которая наотрез отказалась расстаться с ним. Однако женатым был в роте не один Билек. В отдельном вагоне оказалось несколько женщин — жен красноармейцев.

До Ачинска доехали без происшествий. На станции стоял «золотой» эшелон, состоявший из одиннадцати пульмановских вагонов, которые усиленно охранялись вооруженными бойцами.

— Сколько же золота в этом эшелоне? — спросил вслух Мишка Балаж.

— Сколько, спрашиваешь? — повторил Смутни. — А вот давай прикинем! Если в одном вагоне поместится сто пятьдесят тонн, я так считаю, то в одиннадцати, следовательно, — одна тысяча пятьсот плюс сто пятьдесят; значит, одна тысяча шестьсот пятьдесят в слитках, монетах и тому подобном. А поскольку в тонне содержится тысяча килограммов, а в девятьсот четырнадцатом году за килограмм золота платили тысячу пятьсот крон, то, следовательно, в общей сложности это составит…

— Довольно большую сумму, — перебил его Мишка Хорват. — Лучше и не считай! Не ты клал это золото, не тебе его и считать. А вот чтобы посторонние под вагонами не лазили — это уж наша с тобой забота.

— Поговаривают, — начал Смутни, — что белочехи отцепили в Иркутске три вагона и увезли куда-то…

— И правильно сделали, — вмешалась в разговор Татьяна, жена Билека. — Нам следует сделать то же самое: отцепить один вагон и разделить его содержимое. Если каждому перепадет по шапке золота, и то хорошо. Вы это заслужили, а разве не так?

— Закрой рот, несчастная! — прикрикнул на Татьяну Билек. — А не то я тебе его ладонью закрою!

Татьяна замолчала, зная, что в такие моменты с Билеком лучше не шутить.

Кто-то посоветовал взять в дорогу побольше соли, так как, мол, в России ее ни за какие деньги не достанешь, а здесь, в Сибири, ее полным-полно. Поговаривали, что в центральных районах кое-где вместо денег расплачиваются солью. Само собой разумеется, никто не мог сказать, насколько справедливы эти слухи. Однако разговор подействовал, и многие действительно запаслись солью.