Но это суждение противоречиво. Разве сама бросающаяся в глаза категоричность и отсутствие личностного начала не относятся именно к духу этих юридических текстов? Видимо, здесь предполагается, что дух права может быть основан только на чувстве индивидуальности; в этом случае безличность и холодность юридического языка действительно свидетельствовали бы о бездуховности. Но если «подлинный автор» правовых текстов – не личность, а социальное целое, то категоризм и строгость формулировок говорят именно о том, что замысел текста не обращен к отдельно взятому лицу, а направлен на общее благо, являющееся для каждого императивом.

Развивая эту критику современных конвенций о правах человека, И.П. Малинова продолжает: «Поэтому они действуют на официальном, формальном уровне. В них нет интонации, отсутствует та гармоническая, почти звуковая волна культуры, которая только и может вызвать резонансный отклик людей…»[247]. По всей видимости, следует понимать это так, что действие права «на официальном, формальном уровне» есть какой-то низший способ его осуществления, не требующий никакого резонансного отклика. Однако наличие у права официальных свойств и является, собственно, его основным преимуществом, которое ценится более всего. Именно ради того, чтобы право действовало на формальном уровне, и понадобился отказ от образных языковых средств, от эмоциональности и благородного пафоса. Вполне очевидно, что Декларация независимости США выполняло совсем иную задачу, а именно демонтировала существующий политический порядок, чтобы построить на его месте новую государственность; именно этому и служили соответствующие языковые конструкции, не рассчитанные поэтому на формальное действие. Что касается современных юридических актов, направленных на защиту правовых ценностей, то они достигают этого именно своим формализмом, требовательностью, намеренной сухостью и бесстрастностью, поскольку устранение эмоций оказывается одним из необходимых первоначальных условий для создания общей среды обитания.

Сверхзадача таких текстов, отличающихся сухостью, монотонностью, отсутствием образов, – создание безэмоциональной социальной среды, гашение эмоционального фона в обществе.

Согласно исследованиям К. Леви-Строса, равнодушие, отсутствие эмоций в мифах архаических народов предстает скорее как положительное качество. Во всех случаях, когда персонаж мифа

не испытывает никаких чувств или скрывает их, это вызывает одобрительную оценку. Наоборот, открытое проявление чувств скорее рассматривается как опасность, как непредсказуемая угроза[248]. В связи с этим можно выдвинуть гипотезу, что для ранних (и не только) человеческих сообществ одной из первоочередных проблем является понижение эмоционального накала, то есть переключение людей в менее экспрессивный поведенческий регистр.

Сверхэмоциональное поведение всегда рассматривается на общекультурном уровне с некоторой долей настороженности. Это видно даже в общепринятом словоупотреблении; достаточно задуматься над тем, какое поведение называется «культурным». Человек «культурный» – это скорее человек эмоциональный, открыто выражающий свои чувства, или сдержанный человек, скрывающий их? Какое поведение считается «культурным» – бурное выражение эмоций или умение управлять ими? Думается, ответ достаточно очевиден: «культурность» ассоциируется со вторым типом поведения, то есть со способностью контролировать свои эмоциональные реакции.

Если это имеет силу для отдельного индивида, можно предположить, что это должно распространяться и на коллективы людей. Как представляется, право – это и есть один из инструментов сдерживания социальных эмоций. Путем создания специфических текстов, описывающих людей со значительно заторможенной эмоциональной сферой, достигается эффект снижения «накала страстей» в обществе.

Сила права – это магия письменного слова. Буквенный способ выражения является неотъемлемой чертой права, поскольку в наибольшей степени отражает его функциональную природу. Перекодировка социального порядка в буквенную форму позволяет представить его в виде унифицированного набора знаков и одновременно законсервировать в таком качестве на неопределенный срок для передачи данного социального опыта во времени и пространстве. Текст содержит описание желательной модели поведения, а также необходимую вспомогательную информацию (например, определения используемых терминов).

В ранних юридических текстах (как, собственно, и в современных) легко обнаружить сходство с различными заклинательными практиками, заговорами, молитвами и т. д. Повелительная, императивная стилистика этих текстов, их монотонная ритмика, по сути, направлены на то, чтобы «загипнотизировать» адресата и вызвать с его стороны такое поведение, которого иначе трудно было бы добиться.

В нормативных текстах часто используется такой прием, как «перформатив». Согласно Дж. Остину, перформативным является такое высказывание, которое внешне выглядит как констатация факта, однако не может быть истинным или ложным, потому что не повествует о каком-то отдельно существующем событии или действии, а само по себе является действием (например: «завещаю наручные часы своему брату», «объявляю войну» и т. п.)[249].

Такой же характер, по существу, носят положения законодательных актов, не содержащие прямых разрешений, требований и запретов, а сформулированные в описательном виде, например: «Столицей Российской Федерации является город Москва» (ч. 2 ст. 70 Конституции РФ); «Президент Российской Федерации в соответствии с Конституцией Российской Федерации и федеральными законами определяет основные направления внутренней и внешней политики государства» (ч.3 ст. 80 Конституции РФ); «Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку, наказывается лишением свободы на срок от шести до пятнадцати лет» (ч. 1 ст. 105 УК РФ). Подобный способ регулирования особенно распространен в отраслях публичного права, хотя его существование, как правило, не учитывается в имеющихся классификациях правовых норм, которые обычно сводятся к управомочивающим, обязывающим и запрещающим.

Суггестивными эффектами юридического текста являются нейтрализация и универсализация – он создает впечатление уверенности и беспристрастности, описывает желаемое состояние общественных отношений таким образом, как если бы оно не было лишь выражением чьих-то интересов и намерений, а уже представляло собой реальность, существующую объективно и одинаковую для всех.

Слово «право» может использоваться как для обозначения целого, так и для характеристики отдельного сегмента этого целого. В первом случае под правом понимается единая нормативная система, посредством которой определяются и регламентируются общезначимые общественные отношения. К примеру, когда мы говорим о национальном праве, международном праве, праве прав человека и т. п. то имеем в виду именно целостное восприятие права как системы норм и отношений, сложившихся в определенном социуме на определенном этапе его исторического развития.

Вместе с тем одновременно с обозначением целостного системного понятия, словом «право», также называются сегменты правового целого, что, на наш взгляд, является не вполне удачным[250], поскольку затрудняет восприятие права как единого внутренне структурированного социального явления.

Однако, принимая во внимание то, что подобное отношение к использованию слова «право» является традиционным, мы в рамках данного раздела также будем называть правом отдельные сегменты правового целого, а именно: публичное и частное право. Вместе с тем следует согласиться с тем, что часть не может быть тождественна целому, следовательно, ни один из далее перечисленных сегментов права не может быть назван правом в собственном смысле[251].