Отметим, что в каждом из трех вариантов поведение субъекта правовой жизни может быть как свободным, так и несвободным. Свобода здесь определяется не столько тем, в каком отношении находятся действия субъекта к объективной закономерности, сколько тем, принимает ли он решения самостоятельно или под давлением чужой воли. Можно согласиться с тем, что в области права свободой должна считаться не осознанная необходимость, а возможность совершать действия по собственному выбору, на основании собственных убеждений, интересов и потребностей[368].

Закономерность не направлена против свободы хотя бы потому, что свобода сама по себе существует лишь благодаря закономерности. «Законы, усвоение которых не зависит от воли деятеля, очерчивают сторону гетерономии проявлений деятеля… образуют космическую структуру, в рамках которой открывается простор для бесконечно разнообразных деятельностей»[369]. Государственно-правовые закономерности – это условия и границы, в которых протекает свободная активность субъектов правовой жизни. Конечно, нельзя отрицать, что закономерности в каком-то смысле ограничивают свободу субъектов, сужая круг альтернатив и подталкивая к определенному выбору. Но это ограничение с оборотной стороны является стимулом, поскольку в отсутствие закономерностей никакой выбор был бы вообще невозможен, поскольку отсутствовали бы основания предпочесть какой-либо из вариантов, да и сами варианты не появились бы. Представим себе, что в правовой жизни исчезли все закономерности. Что в таком случае заставит законодателя принимать новые законы, а правоприменителя – толковать и выполнять имеющиеся? Что побудит гражданина вести себя правомерно или противоправно? Само гипотетическое допущение показывает: свобода от закономерностей – это отсутствие жизни, а стало быть, отсутствие свободы.

В отношении человека, являющегося участником правовой жизни, нередко употребляют выражения «правовое существо», или «человек юридический» («homo juridicus»)[370]. Такая терминология, думается, обязывает рассматривать человека как плотно интегрированного во всю систему правовых связей и закономерностей. Невозможно согласиться с тем, что «поиск детерминант и закономерностей, причин и обстоятельств вводит нас лишь в такую реальность, в которой правовое существо не может не чувствовать себя посторонним, а потому вынуждаемым, невменяемым, несвободным, неответственным»[371]. Ведь человек становится «правовым существом» не сам по себе, а лишь тогда, когда он вступает в мир права, попадает в сферу правового регулирования и оказывается под действием государственно-правовых закономерностей. Таким образом, применять к индивиду юридические мерки, оценивать его с правовой точки зрения как свободного или несвободного, ответственного или неответственного можно лишь в том случае, если он уже находится в пределах правовой жизни, а значит, уже испытывает на себе действие ее закономерностей.

Поэтому прав Б.П. Вышеславцев: «свобода имеет свою закономерность, отличную от закономерности природы»[372]. В настоящее время свобода сама становится государственно-правовой закономерностью: если человек поступает в сфере права свободно, то он уже поступает закономерно, поскольку современное право предоставляет каждому возможность самостоятельно и беспрепятственно делать жизненный выбор – «разрешено все, что не запрещено законом». С другой стороны, если человек поступает несвободно, под принуждением – например, находится в заключении, выполняет обременительные обязательства или подчиняется требованиям государственного органа – то и в этом случае он поступает закономерно, ибо государство и право по своей природе не могут обойтись без использования принудительных мер.

Итак, человеческая воля в сфере права определяется множеством закономерностей, но остается свободной и часто непредсказуемой. В целом же взаимодействие объективной государственно-правовой закономерности и свободной воли удачно моделируется в образе шахматной доски[373]. Участники играют по правилам, которые не ими установлены, но в рамках этих правил имеют достаточную свободу выбора. Хотя правила – закономерности – остаются одинаковыми, ходы всякий раз делаются разные, и поэтому практически не бывает совершенно одинаковых шахматных партий. Точно так же в государственно-правовой жизни объективные закономерности, будучи опосредованы человеческой волей, все время реализуются по-разному.

Любая революция с внешней стороны представляет собой радикальный разрыв с прошлым, выражающийся в скачкообразном, резком изменении основ социально-экономического и политического устройства. Поэтому первой жертвой революции обычно становится правовая система общества, обеспечивающая сохранность социального порядка. Одновременно с этим, впрочем, революция является одним из важнейших источников юридического опыта.

Согласно классическому пониманию юридического опыта, он может рассматриваться в качестве «системы коллективных актов признания «нормативных фактов» и воплощенных в них ценностей»[374]. Но это представление нуждается в некоторых пояснениях, поскольку его автор (Г. Гурвич), как известно, исходил из возможности существования права не только в официально-нормативной форме, но и в виде так называемого «социального права», спонтанно образующегося во всех человеческих сообществах и выражающего коллективную солидарность.

Подобное расширение рамок юридического опыта едва ли продуктивно, поскольку в тогда его составе оказываются едва ли не все существующие варианты нормативного регулирования общественной жизнедеятельности. Это, в свою очередь, отвлекает внимание от особой сферы социальных явлений, обладающих свойствами текстуальности, формализма и императивности – тех явлений, которые традиционно именуются правовыми (юридическими).

Именно поэтому, с нашей точки зрения, юридический опыт можно определить как хранящуюся в коллективной памяти социума информацию о текстуальных формах властного упорядочения социальных отношений.

Здесь, собственно, и обнаруживается основная проблема восприятия революции в качестве источника юридического опыта. Право по своему предназначению призвано закреплять, стабилизировать модель социального устройства; революция, напротив, означает упразднение сложившегося социального порядка вместе с его юридическими атрибутами. Юридический опыт базируется на представлениях о границах дозволенного, о надлежащей процедуре действий, о строгом следовании определенным нормам; революционный процесс есть нечто враждебное любой установленной процедуре, направленное на ликвидацию существующей системы правил. Таким образом, с внешней точки зрения революция, очевидно, выглядит как явление антиправовое и, следовательно, как полная противоположность юридическому опыту.

Однако наряду с этим революции демонстрируют и иного рода свойства. Один из крупнейших теоретиков революции, юрист и религиозный мыслитель О. Розеншток-Хюсси в своем фундаментальном исследовании роняет несколько загадочную, на первый взгляд, мысль: «силы революции и пассивного послушания – это только две стороны одного и того же явления, без которого историческая связь не существует…»[375]. Иначе говоря, революционные ситуации и периоды стабильного правопорядка управляются, в сущности, одними и теми же социальными факторами, под воздействием которых относительно свободно переходят друг в друга.

Разумеется, трудно всерьез утверждать, будто бы причины и движущие силы революции всецело лежат в области права. Но существенный характер связи между революцией и правом подтверждается хотя бы тем, что одной из отличительных черт революции является ее способность к созданию качественно новой правовой системы. Бунт, переворот, восстание также могут привести к серьезным изменениям в области права, но для них это свойство не является обязательным. Революция, напротив, непременно имеет своим результатом юридическое оформление новых принципов общественного устройства.