Интерьер съемочной площадки изображал театр с красными плюшевыми сиденьями в партере и ложах и позолоченными декорациями в стиле рококо. Оркестровая яма, как и сцена, была пуста, но перед нею топталась небольшая группа людей. Молодой человек в рубашке с засученными рукавами настраивал прожектор. Затем он получил команду и осветил голову женщины, сидящей в центре первого ряда. Я спустился по боковому проходу и узнал Фэй, прежде чем свет погас.

Потом он снова зажегся, прозвенел звонок, и наступила полная тишина. Через несколько секунд ее нарушил низкий женский голос:

— Ну, не удивительный ли он человек?

Фэй обернулась к мужчине с седыми усами и мягко пожала ему руку. Тот улыбнулся и кивнул.

— Стоп!

Невысокий, прекрасно одетый, лысый, усталый мужчина выпрыгнул из-за камеры и наклонился к Фэй Истебрук.

— Послушай, Фэй, ты же его мать. Он здесь на сцене поет для тебя. Это его первый настоящий шанс, то, о чем ты мечтала, на что надеялась многие годы.

Его эмоциональная речь прозвучала так убедительно, что я невольно взглянул на подмостки. Там по-прежнему не было ни души.

— Ну, не удивительный ли он человек?—с напряжением повторила женщина.

— Больше нажима, больше сердца, дорогая Фэй. Покажи любовь матери к сыну, столь великолепному на этой сцене. Попытайся еще раз.

— Ну, не удивительный ли он человек! — злобно рявкнула она. .

— Нет! Извращение тоже не выход. И свою интеллигентность держи при себе. Нужна простота, теплая нежная простота. Понимаешь, дорогая Фэй!

У нее был злой и нездоровый вид. Все, начиная с помощника режиссера и . кончая бутафором, смотрели на актрису выжидающе.

— Ну, не удивительный ли он человек! — хрипло пробормотала она,

— Гораздо, гораздо лучше,— заметил маленький человек.

Он приказал включить свет и камеру.

— Ну, не удивительный ли он человек! — повторила Фэй.

Седоусый мужчина улыбнулся и снова кивнул, потом взял ее за руку, и уже оба они заулыбались, глядя друг другу в глаза.

— Стоп!

Улыбка на лицах сменилась усталостью. Свет погас. Режиссер объявил, что теперь будет сниматься семьдесят седьмой эпизод.

— Можешь идти, Фэй. Завтра в восемь. И постарайся хорошенько выспаться, дорогая,— как-то недоброжелательно добавил он.

Она не ответила. Новая группа актеров начала занимать места на сцене, камера двинулась к ним, Фэй поднялась и зашагала по центральному проходу. Вслед за ней, из мрачного, похожего на схему здания, я вышел к солнцу.

Она двигалась, медленно, словно наобум, без цели. Безвкусная одежда — темная шляпка с траурной вуалью и прямое черное платье — делала ее крупную красивую фигуру нескладной. То ли от солнца, светившего мне в глаза. то ли от врожденного романтизма у меня возникло чувство, что все зловещее, витавшее в воздухе студии, сконцентрировалось, подобно лишенному запаха газу, в этой черной фигуре, одиноко бредущей по бутафорской улице.

Когда она скрылась за углом отеля «Континенталь», я подхватил сумку с клюшками и отправился следом, начиная потеть и ощущая себя мальчиком-прислужником в гольфе, у которого нет надежды стать настоящим игроком.

Фэй присоединилась к небольшой группе женщин, разнообразных возрастов и форм, направлявшихся к главному входу.

Однако, не доходя до него, они свернули с аллеи и - скрылись под оштукатуренной аркой с надписью: «Ком-на"гы для переодевания*.

Я прошел мимо охранника на улицу. Он запомнил меня и мой мешок с клюшками.

— Что, не понадобились ему?

— Он решил, что играть в гольф гораздо легче, чем в бадминтон, 

Включив мотор, я ждал ее недалеко от ворот. Фэй вышла и зашагала в другую сторону. Она переоделась в хорошо сшитый темный костюм и маленькую, сидевшую набекрень, шляпку. Со своей стройной фигурой сзади она выглядела лет на десять моложе.

Фэй остановилась в полуквартале от меня, возле черного седана, открыла дверцу и села за руль. Я двинулся в путь, влился в поток машин и предоставил ей возможность вырваться вперед. У нее был новый «бьюик». Я не боялся, что она меня заметит. В окрестностях Лос-Анджелеса было множество голубых открытых автомобилей, а движение на бульваре являло собой постоянно меняющийся калейдоскоп.

Фэй вносила посильный вклад в эту картину, непрерывно перестраиваясь из ряда в ряд, управляя «бьюиком» лихо и даже неистово. Чтобы не выпустить ее из виду, мне пришлось развить скорость в сто десять километров. Вряд ли она старалась оторваться от меня, просто делала это ради удовольствия. Через Сансет, по дороге к морю, она промчалась на восьмидесяти, повороты на Беверли-хилл прошла на девяносто. У ее тяжелого «бьюика» обгорали шины. Но я в своем легком автомобиле рисковал больше из-за центробежной силы. Мои колеса вибрировали и визжали. На длинной петле последнего спуска к Пасифик-Палисадс я позволил ей уйти и даже потерял ее. Однако на прямом участке снова догнал за минуту до того, как она свернула направо. Я вырулил вслед за ней на шоссе под названием Будлоу-лейн, которое вилось между лживыми изгородями по склону. Метров через сто она съехала на подъездную дорогу. Я затормозил и поставил машину под эвкалиптом.

Сквозь японскую живую изгородь, росшую вдоль обочины, я увидел, как она поднялась к белому зданию и вошла в него. Двухэтажный дом с гаражом, частично врытым в склон горы, стоял среди деревьев. Он казался чересчур красивым и дорогим для женщины ее положения. Скоро мне надоело смотреть на запертую дверь. Я снял пиджак с галстуком и положил их на спинку сиденья, потом засучил рукава. В ящичке с инструментами у меня .хранилась длинноносая масленка. Я взял ее и по дорожке мимо «бьюика» зашагал к открытой двери гаража.

Гараж был настолько велик, что в него бы поместился двухтонный грузовик и в придачу легковушка. Странным оказалось то, что тяжелый грузовик действительно бывал здесь иногда: на бетонном полу остались следы широких протекторов и громадные жирные пятна подтекавшего масла.

Небольшое окно выходило во двор. Там, спиной ко мне, сидел широкоплечий мужчина в алой шелковой рубашке. Его короткие волосы по виду были гуще и темнее, чем у Ральфа Сэмпсона. Я встал на цыпочки и прижался лицом к стеклу.

Даже отсюда сцена выглядела живописной, как на картинке: массивная спина в красной рубахе, коричневая пивная бутылка, тарелка, наполненная солеными орехами, на земле и апельсиновое дерево с незрелыми плодами, похожими на темно-зеленые мячи для гольфа. Мужчина наклонился и протянул огромную руку к орехам. Однако промахнулся — пальцы царапнули землю. Тогда он повернул голову, и я увидел его профиль. Это был не Ральф Сэмпсон. Лицо мужчины словно высек из, камня примитивный скульптор. На нем ясно читалась обычная история человека двадцатого века: слишком много борьбы, избыток животного мужества и недостаток мозгов.

Я вернулся к отпечаткам протекторов и, опустившись на колени, стал изучать их. Позади меня раздались шаги, но я услышал их слишком поздно и, не успел ничего предпринять.

В дверях возник мужчина в алой рубашке.

— Эй, ты что здесь потерял?

Я взял масленку и, выпустив струю масла на стену, попросил:

— Не загораживайте свет, пожалуйста.

— Чего-чего? — тяжело пробормотал он.

Его толстая верхняя губа еще сильнее оттопырилась. Он был не выше меня, а в плечах не шире дверного проема, но впечатление производил внушительное. Я начал нервничать, словно разговаривал со свирепым бульдогом, охранявшим хозяйское имущество.

— Да,— сказал я, поднимаясь.— Вы, братец, и вправду обзавелись ими.

Мне не понравилось, как он двинулся на меня, выставив вперед левое плечо и прижав к груди подбородок, точно каждый час его жизни был разделен на двадцать трехминутных раундов.

— Ты это про что? Чем мы обзавелись? Ничем мы не обзаводились. А вот ты наверняка обзаведешься неприятностями, коли притащил сюда свой зад:

— У вас термиты,— быстро проговорил я.