Злобный лай мелкой собачонки и тихий человеческий голос раздались одновременно.

Из глубины огорода к Глебу вышла низенькая старушка.

– Тебе чего? Самогону?

– Да что вы, бабуля! В такую-то жару?! Просто водички, попить, умыться…

– А-а…

Пёстрая старушка с пристальным вниманием осмотрела Глеба.

– Тогда хорошо, а то мужчины ко мне больше всё за напитками ходят, водичку-то они только по понедельникам просят…. А водичка-то здесь хорошая, вкусная! Проходи, милок, проходи, собачка-то моя не кусается. Добрая она, как звонок у меня тут, в калитке-то, для предупреждения.

По тропинке, прохладно скрытой под навесами старых яблонь, медленная старушка провела капитана Глеба к колодцу. Аромат спелых, подгнивающих на земле яблок и слив вспоминался детством, таким же был и деревянный, рассохшийся над крышкой колодца, ворот с намотанной цепью.

– Тебе попить или умыться?

– И того, и другого. И побольше.

Минуту старушка молча понаблюдала за Глебом, за его сноровистыми движениями и, убедившись, видно, что он умеет обращаться с колодцами и не утопит её ведро, довольно хмыкнула и потихоньку побрела через садовые заросли к своему домику.

Капитан Глеб выплеснул остатки тёплой воды на ближнюю грядку, поднял из глубины новую, ледяную, прозрачную.

Для начала с жадностью сплюнул тягучую слюну в предвкушении, терпеливо глотнул из ведра только пару раз, едва не взвыв от ломоты в зубах.

Снял рубаху, бросил её на низкую яблоневую ветку по соседству, и не спеша начал поливать себе потную спину и плечи, черпая из ведра литровой стеклянной банкой.

Остановился, ещё немного попил, и вновь начал умываться.

– Держи, милок…

Старушка опять возникла из-за деревьев неслышно и незаметно.

– Держи вот, утрись.

– Да что вы, я так обсохну, на жаре-то!

– И не капризничай, бери! Полотенчико у меня чистое, не побрезгуй…

– Да я….

– Ладно тебе.

Не дослушав, старушка повернулась, собираясь уходить.

– Утрёшься, как следует, повесь полотенчико-то обязательно посохнуть. А я пойду, чаёк поставлю, и ты тоже, как управишься, приходи в дом.

Спокойствие такого странного жизненного перерыва возникло для него как нельзя кстати.

Случайно вырвавшись из бурных событий роскошного ботанического пространства, капитан Глеб вновь оказался в похожих зелёных зарослях, но уже в тихих, беспроблемных, волшебных уже своим внезапным возникновением.

Обычно окраинные городские посадки бывают или огородными, с грандиозными плантациями картошки, или же чисто фруктовыми, с привычным набором с первого же взгляда, издалека, узнаваемых яблонь, груш, слив, крыжовника и малины.

Этот же садик тихой старушки был не таким.

Глеб шёл по тропинке к бело-синему домику и удивлялся.

Ещё у колодца он отметил поблизости красные листья клёна австрийского, справа от дорожки ровно возвышались десятка два красивых, степенных и ухоженных туй, а совсем ближе к домику росли два роскошных рододендрона.

Кроме того, на овощных, вроде как, грядках, нежно голубели шафран и лаванда.

– Чего смотришь-то так? Вроде понимаешь что в растениях-то, а?

– Интересно у вас тут, необычно.

– Интересно ему…. Садись, чай вот будем пить. Варенье бери, накладывай, сама варила.

На открытой, без стёкол, веранде маленького домика стоял такой же крохотный стол. И два деревянных стула, скрипучих, тяжёлых.

– Спасибо.

– Умылся? Полегчало?

Услышав простые, по-матерински добрые и внимательные слова, капитан Глеб Никитин вдруг почувствовал страшный голод.

– Гулял, что ли, в наших-то краях?

Старушка принесла из домика горячий чайник.

– Да, прогуливался…

– По делам или как? Личное что?

– Личное.

– Покушать ничего не хочешь?

– Нет, нет, что вы!

Врать капитан Глеб умел, и чрезвычайно искусно, но иногда и у него в этом деле случались неудачи.

– Ой, прогульщик ты, прогульщик…. Тоже мне, время-то обед уже, а он, смотрите-ка, мужчина видный, а от еды отказывается, привередничает! Давай-ка, я тебе, милок, картошечки положу, давеча отварила, да огурчиков свеженьких порежу…

– Да я…

– Ты сил должен набраться, не спорь! Знаю я вас таких, хорохорятся, свою линию гнут, а старых-то людей не слушают…. Ешь, ешь, давай! Тоже мне….

И крепко посолённые огурцы, и почти полбуханки чёрного хлеба, и штук пять тёплых, ароматных, картофелин, извлечённых старушкой из укутанной в тряпьё оранжевой эмалированной кастрюльки, он тоже проглотил в полмгновенья.

– Ну вот, и хорошо! А спорил ведь, охламон такой, не хотел слушать, что ему говорят…

Старушка улыбалась, расставляя на столе чашки.

– Сейчас мы ещё чайку…

– Стоп. Чаёк-то, вижу, у нас ещё горячий, всё равно ждать его готовности нужно, да и передышка моему пищеварительному организму необходима….

Капитан Глеб Никитин поднялся из-за стола.

– Давайте-ка я пока что-нибудь полезное по хозяйству сделаю, а? Вы же не против?

Старушка беззвучно залилась смехом, краем платка прикрывая рот.

– Мне б зятя бы такого годков тридцать назад?!

– А то! Мне б вашу дочку встретить, да в молодые-то мои годы…. Э-эх!

Раньше, на полпути от колодца к домику Глеб, только-только умывшись, заметил ржавую железную бочку, почти по край вкопанную в землю. Бочка воняла пустотой и гниющей на жаре тиной, сохраняя на дне совсем немного воды, предназначенной для заботливого полива огородных грядок.

– Я вам воды натаскаю!

И натаскал, чувствуя подзабытую сладость тяжёлого труда, и умылся ещё раз у колодца, только поливала ему в этот раз на шею и на плечи уже заботливая старенькая хозяйка.

За столом Глеб с удовольствием выпил подряд две большие чашки ароматного чая.

– Не покупной ведь? Сами готовите?

– Вот, угадала я – травки ты чувствуешь, в растениях разбираешься! Правильно, сама и розмарин сушила-растила, и чабрец мой, с огородика, и календула, и чагу сама в леске, в ближнем-то, собирала. И мята есть, вот, позабыла ведь совсем!

– А откуда у вас такие удивительные деревья-то взялись? Обычно ведь такого у людей на огородах не бывает?

Жалко моргнув, старушка поднялась, отвернулась, молча махнула посудной тряпкой по столу.

– Я чем-то обидел вас?!

Капитан Глеб тоже вскочил из-за стола, встал рядом с хозяйкой.

– Да не гоношись ты, допивай чай-то свой, простынет…

Старушка поднесла тряпку к глазам.

– Внучка моя, Катюшка, садила это всё, и деревца, и кустики…. Жили они у меня здесь, она в школу ходила, с отцом-то у них не получилось, ну, не было его, с самого начала…. Не повезло дочке-то моей, родила-то без законного мужа, страдала очень по этому поводу. Хорошо хоть Катюшка такая получилась, как солнышко! И меня любила, уважала, и мамочку свою всё целовала, миловала… Умница, приветливая, училась хорошо. В растениях-то разбиралась с самого детства! А тут рядом, под самым боком у нас, – ботанический сад! Она там и дневала, и ночевала. Семена различные приносила, собирала, отросточки какие-то ей ещё прежний директор давал, разрешал, вроде как для опытов…. А она всё тут, у бабушки, и высаживала…. Мы с ней по железной дороге любили гулять по вечерам, так она там и нашла маленькие клёны, туи, между рельсов-то, да по обочинам. Догадалась ведь, что ветром выносит семена из ботанического сада, вот они там, за забором, на откосах-то, и приживаются. Вроде как бесхозные, бесплатные… Катюшка-то их бережно, совочком своим детским, выкапывала, приживляла, и вдоль колодца здесь и садила…. И лекарственные травки, и цветы ещё диковинные…

Потом в два дня всё и случилось.

Нашли дочку-то мою, Катюшкину маму, убитой, в заводском районе, за гаражами. Шла она вечером с работы, надругались над ней нелюди, да и задушили…

Старушка плакала, уже не стесняясь, и не скрывая красных глаз.

Крупные мутные слёзы текли по тёмным, морщинистым, щекам.

Глеб слушал её, окаменев.