«Совершенно не изменился, – удивился я. – Ни сединки. Красится, что ли!»

Мы поднялись на десятый этаж, чинно продефилировали по коридору и нырнули в узкую комнатенку, где тихонько постукивал автомат для льда. Здесь можно говорить.

– Как там, в отечестве?

– Сам знаешь.

– Знаю. Газеты читать противно. Что нового в конторе?

– Все по-старому. О тебе была пара публикаций.

– Знаю, не забываете.

– На, письмо от жены, – я вынул из кармана небольшой листок. – Ответ писать будешь?

– Сначала прочту, – Листьев пробежал глазами письмо. – Нет, не буду. На той неделе вышла оказия, исписал страниц пять.

Он положил письмо в карман:

– Все жду, когда отечественная демократия дорастет до того, что жену выпустят.

– По бабам бегать надоело?

– По бабам и при жене можно. Одному скучно. А тут инфляция.

– Только не говори, что уж очень нуждаешься.

– Особо не разбежишься. На уровне среднего класса. Очень среднего.

– А мы у себя дома все ниже низшего и с каждым днем всё ниже.

– Сами виноваты. Как Колосов?

– На месте.

– Все такой же шутник?

– Такой же. Тут он ушутил мне одно дело. Кстати… Ты знал Топалова?

– Типографа?

– Да.

– Знал.

– И что он за человек? В двух словах.

– Художественная натура. Глуп.

– Мог он убежать с нашими деньгами?

– То есть он был в цепочке? – уточнил Листьев. – Взял деньги и смылся?

– Что-то подобное.

– Вряд ли. Он трус. Хотя… Теперь такое время. Но вряд ли. А сам как? Не собираешься?

– Что?

– Смыться. Я вчера вечером видел фильм про Везувий. – Он взял в руки пару ледышек, попробовал жонглировать, не получилось. – Жил бы ты, к примеру, под Везувием, и тебя предупредили бы, что вулкан вот-вот начнет извергаться и всем крышка. Что бы ты выбрал? Чтобы тебя пепел задушил, но через пару тысяч лет тебя бы откопали, ты бы стал экспонатом, и на тебя глазели бы экскурсанты? Или смылся бы и прожил спокойно с десяток годков, безо всякого вклада в мировую историю? Вопрос? Вопрос. Вот ты спросил, как я? Нормально. И ностальгия не мучает. Березки во сне не вижу. У меня от этой ностальгии средство есть. Прекрасное, доложу я тебе. Держу дома портрет Горбачева. Самый лучший антиностальгин. Посмотрю на портрет – ностальгию как рукой сняло.

Он снова взял ледышки, снова попытался жонглировать, снова не получилось.

– Не умеешь, – прокомментировал я.

– Раньше умел. Слушай, я прямо расстроился. Неужели даже Типограф сбежал? Как кошки перед землетрясением. Инстинкт, что ли.

Я вспомнил Кузякина.

– Никакого инстинкта у кошек нет. Их просто кто-то вовремя предупреждает.

В номер я вернулся в шесть.

В восемь сбежал вниз по ступенькам площади Испании, перекусил в маленьком кафе – здесь они называются «tavola calda». Вернулся в отель, посмотрел телевизор и лег спать.

Что я узнал за три дня? Ничего существенного. По указанию начальства я должен был встретиться с тремя агентами. Одного из них, Типографа, уже почти три месяца нет в живых. С Крокодилом я встретился. Оставался Мишель.

В посольство я отправился пешком.

Суббота. В посольстве пусто. Я на это рассчитывал. Поднялся в резидентуру и начал сочинять телеграмму. Сочинял долго. Но к обеду кончил.

Пообедав в центре, вернулся на площадь Испании, пошел по улице Маргутта.

Я люблю эту улицу. Когда бываю в Риме, всегда сюда забегаю. Интересно, как на художественной выставке: картины, безделушки якобы двухсотлетней давности.

Я остановился у торговца «античным» товаром. Две одинаковые картинки на дереве, одна значится шестнадцатым веком, другая аж пятнадцатым. И цены разные. Та, что постарше, дороже.

– Почему у тебя цены разные? – спросил я торговца. – Ведь тебе, чтобы сделать и ту, и другую, нужно одинаковое время.

– Ошибаетесь, синьор, вещь постарше делать труднее. Надо подстарить дерево, проверить краски. Все это требует времени и умения. Главное, работа с деревом.

– Скажи, а раньше кейсы из дерева делали? Говорят, есть очень твердые породы.

Торговец не задумался:

– Нет, кейсы никогда из дерева не делали. И никогда не будут.

– Почему?

– А потому что дерево горит, как может быть известно любезному синьору.

Я вернулся в отель, посмотрел на часы: ровно два. До поезда еще почти десять часов. Зря не поехал прямым рейсом: и без пересадок, и не спать в вагоне.

Стоп! Еще не поздно. Я рассчитался с отелем, вызвал такси и в три был в Термини. Сдал билет на вечерний поезд и купил на дневной. Предупредить Кики я не смогу. Ничего страшного, переночую в Сан Ремо, а утром встречусь с ней, как договорились.

Поезд хоть был и не спальный, но заснул я сразу. Проснулся, купил в баре «панини», выпил чашку кофе. Поезд должен был прийти в Сан Ремо в 22.56. В 22.50 он плавно подкатил к освещенному вокзалу. «Молодцы», – подумал я. Однако высокая оценка итальянских железнодорожников оказалась преждевременной: это только Генуя, а до Сан Ремо еще три часа.

В Сан Ремо мы приехали в два часа ночи. На площади перед вокзалом стоял один «Фиат» с флажком «такси», но шофера внутри не было. Прождав минут десять, я понял, что надо идти пешком, и зашагал в направлении отеля «Бельведер». Через полчаса быстрого шага я уже был в отеле, где меня не ждали, но номер нашли быстро.

Когда я проснулся и посмотрел на часы, то ужаснулся: пять минут одиннадцатого. Кики ждет меня у «Аристона» уже почти полчаса.

Через пять минут я был около знаменитого кинотеатра и сразу увидел Кики: армейского типа гимнастерка цвета хаки и короткие красные штанишки, которые было бы правильнее назвать трусами, удивительно гармонировали с ее веселым личиком и большими глазами.

– Что говорит американка, когда к ней опаздывают на свидание? – я решил ее упредить.

– Американка не удивляется, она знает, какие пробки на дорогах, и спросит, все ли в порядке с машиной. Немка уверена, что его вызвал начальник, о котором он говорил в прошлый раз и который обещал повышение по службе. У итальянки нет часов, она ориентируется по часам на площади, а они отстают. Поэтому она не поняла, что он опоздал.

– А француженка?

– Француженка сама опаздывает.

– Как ты добралась?

– Я приехала вчера поздно вечером. Переночевала в гостинице.

– В какой?

– Самой ближайшей. В «Бельведере». Это дорогая гостиница, но ты оплатишь.

– В Бельведере? В каком номере?

– В двадцать шестом. А что?

– А то, что я ночевал в номере двадцать восемь. Рядом.

А вот это настоящее совпадение!

– Твое счастье, что ты не пошел к соседке, а то бы получил по физиономии. Ты завтракал?

– Нет.

После обеда она потащила меня в Аристон. Быть в Сан Ремо и не посетить Аристон, где проходят знаменитые фестивали?! А до Монпелье всего четыре часа!

– Фильмы все по-итальянски. Ты понимаешь по-итальянски?

– Нет. Но это неважно.

После кино мы добрались до ее новой машины. Прекрасная «Рено Регата». И в путь.

– Как дела в Онфлере? Тебя не допрашивали в связи со смертью Топалова?

– А я тут при чем?

– Что говорили по поводу его смерти?

– Разборка между торговцами наркотиками. Сначала Вальтер убил Топалова, потом сам врезался в витрину магазина, разбился насмерть. Все очень просто.

Действительно, очень просто.

– К тебе не было вопросов по в поводу новой машины?

– Были, но и тут все ясно. Подарил любовник. Какой-то мрачный тип выспрашивал у Табуретки, чем ты занимался в Онфлере, и она сказала правду. «Чем он занимался, когда не спал с моей художницей, не знаю. Но свободного времени она оставляла ему немного».

– Поверили?

– Но ведь это правда.

Границу проехали, не заметив. Поужинали около Марселя. В Монпелье добрались к десяти часам утра.