— Никакая не требуха, — обидчиво возразил Семенычев. Он ревниво относился к своим поварским обязанностям и очень старался приготовить повкуснее, что было весьма затруднительно с теми продуктами, которые находились в его распоряжении. — Сегодня у нас рыбья затируха.

Галута пожал плечами.

— Что-то не слыхал о таком деликатесе.

— Деду Семенычу патент на новые блюда надо взять, — предложил Комков. — Знатную еду готовит из даров океана.

Яшка посмотрел вперед и внезапно нахмурился. Среди волн он увидел ныряющую шлюпку.

— Мама родная! — воскликнул Комков. — Никак, посудина наша идет?!

Десантники бросились к берегу. Подгоняемая ветром шлюпка медленно плыла к острову. Волны швыряли ее, ежеминутно грозя перевернуть и разбить о рифы. Но она упрямо выныривала из воды и постепенно приближалась к песчаной косе.

Шумейкин лежал на дне полузатопленной шлюпки. Глаза его были закрыты. Из рассеченной головы текла кровь. В правой руке был судорожно зажат обломок весла. Видно, он греб до тех пор, пока хватало сил.

Семибратов приказал вынести Шумейкина на берег и сделать перевязку. Мантусов снял с него автомат и погладил ложе. Увидев ржавчину на кожухе ствола, недовольно поморщился.

— Возьми-ка… — Он протянул оружие Пономареву. — Приведи в порядок. Семенычев выделит тебе нерпичьего жира.

Галута придирчиво осмотрел шлюпку и возмущенно покачал головой.

— Ну и обшматовал же посудину. Одно весло потерял, другое сломал. Вот шушера!

— Може, шо с продуктов осталось? — с надеждой спросил Семенычев. — Рис чи соль?

— Держи карман шире. Все сожрал, зануда… Хотя, постой, соли, кажется, есть немного.

Шумейкина перенесли в пещеру. Семибратов распорядился дать ему рыбной затирухи.

— Ще и корми эту вражину, — недовольно заворчал Семенычев. — Вин же…

— Разговорчики! — оборвал его Мантусов.

Семенычев послушно умолк и принес еду. Однако сам кормить не стал.

— На! — Он ткнул котелок Галуте.

— Почему это я? — возмутился тот.

— Тебе сподручней.

Мантусов прервал их перебранку. Он поднял голову Шумейкина и приказал Семенычеву влить немного жидкости в рот. Шумейкин глотнул и закашлялся. Через минуту он открыл глаза и обвел присутствующих непонимающим взглядом.

— Что, не узнаешь покинутую компанию? — Насмешливый голос Комкова сразу привел Шумейкина в себя. Губы его дрогнули, глаза испуганно округлились. Он судорожно приподнялся на локтях.

— Я… я не хотел, братва! — Шумейкин не узнал своего голоса. — Поверьте… Не хотел… И я же сам вернулся, сам. Страшно там одному-то, в океане.

Никто не отозвался. Молчание было тяжелым, оно не предвещало ничего доброго. Шумейкин затравленно огляделся. Десять пар непримиримых глаз в упор смотрели на него. И не было в этих глазах ничего, кроме гнева и презрения.

— Встать!

Резкая команда Семибратова хлестнула Шумейкина. Еще минуту назад казалось, что нет сил даже двинуть пальцем. А тут он дернулся и быстро поднялся. Шумейкин стоял в тесном кругу солдат, и ему было страшно.

— Взять под стражу! — распорядился Семибратов.

В пещере наступило гнетущее молчание. Тишину нарушало лишь потрескивание сучьев в костре. Неподвижно сидели бойцы, погруженные в нелегкие думы. Сейчас им предстояло решить участь Шумейкина. А это всегда нелегко — решать судьбу другого, даже если он негодяй.

— Что будем делать, товарищи? — нарушил Семибратов затянувшееся молчание.

— Набить бы ему морду, — выдохнул Галута.

— Что и говорить, суровая мера наказания, — насмешливо протянул Воронец.

— А что? — вмешался Семенычев. — В старину у нас в станице добре учили батогами.

Но тут поднялся Сазонов. Заговорил он глухо, с растяжкой:

— Земля, где мы с вами сейчас живем, от Родины далеко. Но остров-то наш. За его освобождение мы своих товарищей положили.

— Ну и что с того? — не выдержал Галута медлительности мичмана. — К чему ты клонишь?

— Ни к чему я не клоню. Просто хочу сказать: раз земля наша — и законы на ней должны быть наши, справедливые.

— Что же ты предлагаешь, Трофим Игнатьевич? — спросил Мантусов.

— Ничего особенного, Матвей Федорович. Предлагаю сделать как положено: судить.

— Судить? — Воронец удивленно присвистнул. — А кто нам дал такое право?

— Советская власть, — спокойно отозвался Сазонов. — Суд-то наш не зря зовется народным. В нем народ полный отчет с виноватых требует. А у нас самый что ни на есть крайний случай. Дезертирство! Человек на своих товарищей руку поднял. Ни понять такого, ни простить нельзя.

Сазонов умолк, и снова надолго наступила тишина. Уж очень суровы и беспощадны были слова, сказанные парторгом. Но возразить нечего — против справедливости не пойдешь.

— Мичман верно говорит, — глухо произнес Галута. — Раз ты всех нас не за понюшку табаку продал, значит, получай кару.

— Вин же почти уси продукты спер, — поддержал Галуту Семенычев. — При рачительном расходе нам бы еще надолго хватило.

— О чем речь? — хмуро заметил Мантусов. — Назначай трибунал, командир.

Семибратов ждал, пока выскажутся все. Ему важно было знать, что думают люди. А думали они верно.

— Что ж, комиссар, — негромко сказал Семибратов. — Тебе придется быть председателем.

— Кандидатура самая подходящая, — сказал Мантусов. — Возражений не имеется.

Сазонов повернулся к нему.

— Согласен. При условии, если ты тоже войдешь в состав трибунала.

— А кто ж третий? — спросил Воронец. Семибратов обвел десантников взглядом.

— Пусть будет рядовой Семенычев. Он постарше нас.

Военный трибунал заседал по всей форме.

— Шумейкин Иван Петрович, одна тысяча девятьсот двадцать второго года рождения, дважды судимый, амнистированный, обвиняется…

На вопросы Шумейкин отвечал сквозь зубы. Он уже оправился от пережитого потрясения и презрительно усмехался: самодеятельность, а не суд.

Сазонов долго терпел, потом возмутился:

— Перестаньте, Шумейкин! С вами не шутят!

И по тому, как это было сказано, Шумейкин понял: а ведь действительно не шутят. Могут и припаять!

И тогда он начал юлить, изворачиваться: он не дезертир и ни от кого не бежал. Он хотел сделать лучше для всех. Все боялись, а он рискнул. Подмога же нужна! Небось доплыл бы да сообщил куда следует — в ножки ему поклонились бы.

Эта версия так понравилась Шумейкину, что он стал повторять ее на разные лады.

«Ловко придумано, ничего не скажешь, — отметил про себя Пономарев. — Экий же скользкий тип, голыми руками не ухватишь! Сукин сын, почище Вальки Зубцова. Гляди, еще и выкрутится».

Он сидел в сторонке и слушал то, что говорилось. Но когда Шумейкин нашел столь неожиданное объяснение своему поступку, Пономарев едко усмехнулся. Он даже испытал что-то вроде зависти. Но чувство зависти уступило место досаде. Ну зачем же так врать? Кого Шумейкин хочет обмануть?

«А что, если ему действительно поверят?» — подумал Пономарев, и ему стало неприятно. Он попытался побороть это ощущение. В конце концов, ему-то какое дело? Но досада не проходила, а, наоборот, усиливалась. И чем сильнее изворачивался и лгал Шумейкин, тем неприятней было Пономареву слушать его. Уж кто-кто, а он-то знал Шумейкина: ради других и пальцем не пошевельнет. Это точно! Все для себя, только для себя. Если будет выгодно, мать родную продаст!

В какой-то момент Пономареву почудилось, что Шумейкина слушают сочувственно. Он заволновался. Как же так? Неужели все-таки могут поверить?

Пономарев обвел взглядом присутствующих, и ему захотелось закричать: «Братцы, разве вы не видите? Раскройте шире глаза!» В этот момент Пономарев, пожалуй, впервые почувствовал, что люди, сидящие здесь, рядом с ним, не то чтобы дороги ему, а как-то близки и понятны, что он с ними!

Шумейкин продолжал говорить, и тут Пономарев не выдержал, вскочил и крикнул:

— Врешь! Все ты врешь!

Шумейкин умолк на полуслове и тяжело повернулся к Пономареву. Он никак не ожидал такого «предательства» и в первую секунду был ошарашен. Пономарев был обязан ему многим. Он и вел себя всегда соответствующе: поддакивал, сочувствовал. Какая муха его укусила? Шумейкин исподлобья поглядел на Пономарева.

— Пока вы тут дрыхли без задних ног, — сказал Шумейкин насмешливо, — мой дружок Пономарев помог мне отбыть с острова. Сам я, прошу извиненьица, пупок надорвал бы, прежде чем лодку спихнуть.

Пономарев похолодел. Он не предполагал, что дело может обернуться таким образом. Вот же гад! Но кто поверит, что это не так? Они же всегда были дружками — все видели.

Пономарев поднялся. Слова застряли у него в горле.

— Нет! — с трудом проговорил он. — Нет! — повторил с отчаянием.

— Рассказывай сказки! — Шумейкин захохотал. — Он хотел со мной драпать! Я его просто не взял. А то бы и он…

— Прекратите, Шумейкин! — оборвал Семибратов. Все время он внимательно наблюдал за Пономаревым и понимал, что творится в душе у того.

Пономарев растерянно посмотрел на командира, потом на бойцов. Он знал, что от Семибратова зависит все. Как тот скажет, так и будет. Но не это почему-то сейчас волновало его. Страха не было. Было лишь недоумение и обида. Неужели не поймут?

— Садитесь, Пономарев, — мягко сказал Семибратов и, повернувшись к Шумейкину, добавил: — А вы не пытайтесь взвалить свою вину на другого.

Пономарев продолжал еще некоторое время растерянно стоять, пока Семенычев не потянул его за рукав.

— Сидай же.

Когда Пономарев опустился на камень, Галута обнял его за плечи и шепнул:

— Не обращай внимания, мы же видим, что он за птица…

Шумейкин хотел еще что-то сказать, но Сазонов, подняв руку, сурово бросил:

— Пойдем дальше…

Заседание трибунала продолжалось.

Только под вечер Сазонов, Мантусов и Семенычев закончили разбор дела и выяснение всех обстоятельств преступления. Затем они удалились на совещание в маленькую пещеру и долго не возвращались.

Десантники сидели хмурые и старались не смотреть в сторону «скамьи подсудимых», где находился Шумейкин. Около него с автоматом в руках, как живое напоминание о совершенном преступлении, стоял Комков с перевязанной головой.