Выстоять!

Кара-Куль встретил Балинского своими сюрпризами. Тотчас отправился к Бушманам — повидаться, выразить сочувствие, спросить, вдруг он может что-нибудь сделать, хоть чем-нибудь помочь. Всего, кажется, насмотрелся на Памире, да и жив Бушман, могло быть хуже, чудом ведь отходили! А увидел Диму и расстроился донельзя, будто снова пережил и десант и фирновое плато, таким близким, таким похожим все показалось.

Другая новость была повеселей. Ну наконец-то! Наконец-то положили первый бетон! Всегда казалось, что вот уж где не будет большой проблемы — скальное основание под плотину подготовить, стоит только на левый берег посмотреть! Отшлифованный монолит, все готово! А провозились два года. Целых два года! Да и этот первый бетон положили, можно сказать, нахрапом, опережая готовность всего основания, с трудом выкроив для почина более-менее сносный блок. Лишь бы сдвинуться с места! Подбодрить себя, стройку этой очередной ступенькой к далекой цели. Был, конечно, и расчет. Так сказать, маленькая хитрость. Ведь чем скорей заявят они о себе официальным началом укладки плотины, тем скорее их стройку начнут принимать всерьез. Вот ведь еще о чем приходится думать — они постоянно сидят без цемента!

Играл оркестр, пестрели транспаранты, люди бросали «на счастье» часы, монеты, вмуровали памятную плиту. Любители сувениров подчас сражаются за автографы и обломки клюшек, за улетевшие в публику шайбы и мячи.

Здесь рвали «на память» ремешки от брошенных под бадью часов, а накладная на первый куб исчезла бесследно, так что пришлось выписывать дубликат. И не один. Аппетит приходит во время еды, а Беник Майлян, в чьем личном архиве всплыла через несколько лет эта реликвия, не был по натуре своей единственным болельщиком, тем более болельщиком Токтогульской ГЭС.

Мастером смены в тот памятный для стройки час заступил Леша Каренкин. Это не ошибка, мастером был именно он, бывший бригадир верхолазов-монтажников, успев до начала «бетона» проработать в новой для себя должности лишь несколько дней. Опять к самому началу поспел. Как и с оборкой склонов. Сплошное везенье, дикое счастье или что там еще, вполне подкрепленное «корочками» — дипломом об окончании строительного техникума. Да, он окончил строительный техникум. Написал диплом по девятиэтажному жилому дому, защитил, и вот, пожалуйста, молодой специалист. Хоть начинай все сначала.

Бушман надоумил за учебу взяться. Прямо-таки заставил Дмитрий Владимирович, чуть ли не силком приводил. Да и не только Бушман, сама стройка взяла за шиворот, куда деваться. Оборка склонов шла на убыль, половина людей в бригаде — классные монтажники, как командовать такими людьми, если сам как был оборщиком, так оборщиком и остался?

И еще одно обстоятельство помогло — учиться-то нравилось, вот в чем дело! Группа нравилась. Заниматься всем вместе нравилось, над курсовыми коллективом за полночь корпеть. «Пацанов» мало было, все больше «старички», бригадиры, мастера, люди семейные, работяги со стажем, так что и понимали друг друга и помогали, сдружились все-таки! Преподаватели нравились. Это были свои же инженеры, со стройки, днем по работе то и дело виделись, вечером в аудиториях сходились. Трудно было, они понимали. Не в том дело, что поблажками задабривали, жалели по-свойски, нет! Они не отгораживались, дистанцию не соблюдали, не говорили, что обязаны давать и требовать знания, а все прочее их не касается; их и прочее касалось. Наверное, поэтому и терпеливей были, и по пять раз одно и то же объяснить за труд не считали, и на часы при всяком случае не смотрели, хотя им тоже ох как надо было постоянно оглядываться на часы! Потому и окончил. Но как был в бригаде, так в бригаде и остался, о какой-то инженерной должности и в мыслях не было. Потом Хуриев — опять-таки Хуриев — разыскал его, Привез в котлован.

— Ну вот что. Учился? Деньги на тебя государство тратило? Мастером на бетоне будешь. Согласен?

— На каком бетоне? Бетона-то нет!

— Ты дела принимай. Будет тебе бетон!

Обещание Хуриева сбылось через три дня. Первый в жизни, за который он отвечал как мастер, и первый, самый первый бетон, уложенный в основание плотины Токтогульской ГЭС. Так сказать, двойной праздник. А праздники быстро кончаются. Только начали, как вновь пришлось останавливаться, приниматься за расчистку. Рядом с первым блоком в скале основания оказался глубоченный, высверленный рекой колодец, заполненный валунником и песком. Бульдозер не загонишь, экскаватором не залезешь. Значит, вручную, кайлом да лопатой, пока не выскоблили до глянца. А ведь этот колодец был не один…

Да и там, где скала рекой отшлифована, такой монолитной казалась, тоже свои прелести обнаружились, и, разумеется, в самый последний момент.

Выскребут рабочие плиту, продрают, промоют гидромониторами так, что в грязной обуви и ступить нельзя, а приемочная комиссия начнет проверять, подцепит за край какой-нибудь трещины, а плита — р-раз и отвалится. А под плитой все то же: дресва, песок, галька, неизвестно как попавшие на глубину.

Снова драют, снова моют, докапываются до следующей, на этот раз по всем признакам безусловно прочной плиты, созывают комиссию. А комиссия бракует и ее. Люди нервничают, сдача под бетон каждого блока превращается в яростную дискуссию, и работе этой не видно конца.

А тут зима. А к весне, к паводку скальное основание плотины надо было закрыть бетоном во что бы то ни стало. Строили тепляки. Укутывали скалу тряпьем. Таскали ведрами горячую воду. И драили, драили, драили, похлестче, чем моряки свою посудину перед визитом самого высокого, самого привередливого начальства.

Словом, настрадались в ту зиму. Суровой она была, холодной и многоснежной. Пошли лавины, одна из них накрыла Беника Майляна. Он только в блок зашел, слышит, словно воздух дрогнул. Глаза поднял, ах, черт, красиво! Красиво, когда не на тебя, когда в стороне идет, а тут вот она, и разминуться нет никакой возможности! Только и успел за экскаватор заскочить, свитером рот закрыть. Хорошая машина экскаватор! Тяжелая, не очень-то сдвинешь. Осела белая мгла, перевел Беник дыхание, сунул руку в куртку — как не закурить после такого, а карманы снегом запрессованы. Да что карманы, ноздри снегом забиты!

Зима снежная, жди паводка. Его и ждали. Не такого, конечно, как в 1966 году, такой, по всем выкладкам, только раз в столетие возможен, но все же.

Даже верховую перемычку нарастить решено было, вдруг вода опять в тоннель не вместится, поднимется настолько, что снова через верх пойдет.

Тогда, два года назад, можно было излишки нарынские старым руслом пустить — в котловане почти ничего не было. Но за эти два года влезли туда с головой, всеми службами, а главное, бетон начался! Пусти Нарын — все прахом, за неделю столько наворочает, в год не разгребешь. Нет, отступать некуда. Такой труд вложен! Да и будет ли очень большая вода? Ведь, как известно, тоннель рассчитан на катастрофический паводок, такой, который случается раз в столетие, а он уже был. Неужели повторится?

Может, поэтому он и нагрянул, что так некстати был, что так его не хотелось… Закон бутерброда. Нарын пер в тоннель с такой устрашающей мощью, будто хотел вывернуть его наизнанку, выдрать из недр горы эти навязанные людьми бетонные оковы и тогда уж разгуляться по своему усмотрению. Мимо выходного портала страшновато было проезжать и проходить, воздух, скалы дрожали, река вырывалась из тоннеля разъяренной Ниагарой, с громоподобным ревом пушечной канонады. Склоны сочились водяной изморосью, над ущельем висло облако водяной пыли, и в нем деньденьской не гасла радуга, которая никого не радовала.

А уровень в верхнем бьефе все поднимался, устье тоннеля угадывалось лишь по бешено крутящейся воронке с жутковатым, утробным всхлипом всасываемой воды. Теперь на верховой перемычке люди дневали и ночевали, сюда были стянуты все силы, и кара-кульские домохозяйки, встретившись на улице, прежде чем поздороваться, прежде чем начать обычный обмен информацией о болезнях и внуках, о мясе и молоке, о бельгийском драпе или подписке на Дюма, спрашивали друг друга об одном:

— Что там, на верховой перемычке, выстоят, нет?

Бросили на перемычку и смену Каренкина. Они готовили опалубку, обтягивали щиты полиэтиленом, ставили их подчас прямо в воду, потому что в иные моменты бетон возвышался над уровнем грозно вздувшегося Нарына всего лишь на две мужские ладони — на двадцать сантиметров.

— Не допустить перелива. Выстоять!

Такого Леше Каренкину видеть еще не приходилось. Люди не уходили домой по тридцать часов. Сами брались разгружать то и дело подходившие снизу машины с брусом и арматурой, с досками и щитами. Никому не надо было ничего объяснять. Никого не надо было призывать и уговаривать.

Перекусывали тут же, на перемычке, здесь круглосуточно работал буфет.

Бригадир плотников Васянин чуть не падал от усталости, но даже начальник Нарынгидроэнергостроя смог отправить его домой только в приказном порядке, да и то лишь на два часа.

— Романтики провинциальные, — будет вспоминать годы спустя этот паводок Зосим Львович, — задницами щиты подпирали!

Восхищение в этих словах. Восхищение и зависть. К этим людям. К самому себе. Что довелось пережить эти минуты, разделить их, быть там, на верховой перемычке, вместе с теми, кто удержал Нарын. Зрелище! По одну сторону щита река, по другую — и вровень с рекой — люди. И уровень воды на разделяющей их грани. И взгляды, прикованные к этому уровню, остановился или нет, вверх полез или вниз? Им, Серым, был уже написан приказ об эвакуации котлована. Кто бы упрекнул, если б он привел этот приказ в действие? Были все основания для этого, объективные и субъективные, что заставляло ждать и надеяться, рисковать, тянуть до последнего? Как угадать, где оно, это последнее?