Так и остался в бумагах этот приказ. И значит, станция будет пущена чуточку раньше, может, на целый год. Для них год никак не абстракция, не отвлеченное понятие. Год — очень конкретная штука. А кроме всего прочего, это еще и дочерна обожженные солнцем люди, которые приезжают снизу, из Ферганской долины, с надеждой смотрят в глаза и спрашивают, спрашивают все об одном и том же — когда строители смогут наконец собрать, накопить хоть немного за своей плотиной воды, чтобы прийти на помощь горящим от засухи полям, терпящим бедствие земледельцам?

Урожай гибнет. Труд гибнет. Может, все-таки можно что-то сделать? Ну хоть немного!

Говорят, работа — это одно, а вот личная жизнь человека — это совсем другое. Есть даже обязательная раскладка на этот счет, чеканная, как постулат, на работе и дома. Есть суждения весьма категоричные, беспощадно уничижительные ко всем «инакомыслящим», суждения, согласно которым «внутренний мир человека» есть сфера сугубо интимная и вторгаться в нее с какими-то «производственными вопросами» так же неприлично, как сказать непристойность в обществе женщины; то, что именуется «работой», все это суета сует, от лукавого, есть поверхностное, необязательное и скучное, даже не заслуживающее того, чтобы о нем говорить.

Но сказать хочется. Тем более начальнику стройки. Ведь что там было, на верховой перемычке? Работа? Исполнение служебных обязанностей? Да нет же! Ни в коем случае! Они бы просто не выдержали, если б всего лишь работали. Они давно бы разбежались, если б только исполняли служебный долг. Для «исполнения» можно подыскать и более исполнимые варианты. Но ведь не ищут! Не бегут! Год проходит за годом, люди стареют и седеют, смотришь, то один, то другой в больницу на «отдых» попадает, то «с сердцем», то с инфарктом или язвой, но никто не уходит, все на местах, как опорные камни часового механизма, надежно, раз и навсегда впрессованные в свои рабочие места. И Серый знает, что пройдет год, и два, и три, но на створе он всегда обязательно встретит Диму Бушмана и Кайрата Умралина, Анатолия Курашова и Сеяра Феттаева, встретит всех тех, кого принято считать «старыми каракульцами» и назвать кого поименно просто нет никакой возможности. И Хуриев никогда не уйдет со стройки. И он, Серый, тоже не уйдет, что бы ни предлагали ему в Москве. Стройка кончится, другая начнется, Курпсайская на очереди, Камбаратинская, не в этом дело. Люди?

Да, все дело в них. Главное, что они остаются. Главное, что к нему в кабинет, минуя всех и вся, может запросто зайти тот же Толя Балинский и у него, начальника Нарынгидроэнергостроя, хмуро потребовать автобус для своих альпинистов. А то и пригласить с собой. Скажем, тренировку посмотреть.

Соревнование по скалолазанию. И он, Серый, вконец заезженный всяческими просьбами, чрезвычайными и нечрезвычайными происшествиями, проблемами и обязанностями, гостями и комиссиями, сочтет этот визит Балинского как лично оказанную ему честь.

Все это так. Тем не менее между стройкой и каждым подданным ее существовали и свои, персональные взаимоотношения, не всегда простые и безоблачные. Пример тому — судьба альпинистов-скалолазов. Профессия, рожденная нуждами створа, стала со временем ненужной, едва в 1968 году программа работ на склонах была в основном решена. И тогда те, о ком так много и заслуженно писали, чьи мужественные портреты украшали газетные полосы и обложки журналов, вдруг оказались не у дел. Не они значились теперь «главной фигурой стройки», теперь это был бетонщик, теперь о нем говорили, теперь все подчинялось «большому бетону», а прочее являлось делом второстепенным или вовсе несущественным. Ну где-то подлатать поврежденную ловушку. Поправить обветшалый и вдруг понадобившийся трап. Стоит ли об этом много разговаривать?

Что ж, для того скалолазы и работали, чтобы подготовить место другим.

Но уйти со сцены, кануть в тень — для многих это оказалось делом мучительным и непростым. Подчас проще было уехать, и кто-то уехал. Ктото увидел отдушину в долгих застольях с бесконечными воспоминаниями о том, что было, и упреками по поводу того, что стало. Третьи, такие, как Леша Каренкин, братья Еланские и Володя Аксенов, и их было большинство, учились, переучивались, шли на монтаж, на «бетон», да и кто сказал, что «бетон» — это скучная, однообразная работа, видел ли этот человек настоящий «бетон»?

Не было драмы и у Балинского. Во-первых, у него были горы. А вовторых, он никогда не страдал профессиональной спесью, он и в лучшую для скалолазов пору при виде любой работы не морщился, а теперь что ж, все понятно, надо насосы ставить, будет ставить насосы, трубы в потерны тянуть, полезет в потерны, у шатра дежурить, будет дежурить у шатра. Хуже всего, пожалуй, работать в потернах — в смотровых галереях в теле плотины.

Темно, водичка сочится за шиворот. Воздух и тот цементом пропах, ни с каким другим не спутаешь. А тебе нужно трубы варить. В полном одиночестве. Всю смену. А если насосы ставить, так и вовсе от зари до зари, пока они не начнут откачивать воду.

А на шатре свои прелести. Он целым должен быть, шатер, чтоб свежий бетон от мороза, от жары уберечь. А его ветром срывает, ущелье-то плотиной перегорожено; а шатер над плотиной как парус. Начнет бригада брезент растягивать, кажется, так с этим брезентом и сдует всех куда-нибудь в нижний бьеф.

А хуже всего не водичка за шиворот с цементом пополам, не ветер декабрьский на кровле шатра, не камешек, щелкнувший по плите в метре над головой, хуже всего оказывается, человеку тогда, когда ничего этого нет. Никогда не думал, что будет так скучать по створу, по свистящему гуду компрессоров, по звонкому постаныванию крановых тросов, по мимолетным взглядам и приветам товарищей. Никогда не замечал, какими глазами смотрят старики, больные, инвалиды на тех, кто спешит на работу, вскакивает на ходу в автобус, бежит вверх по лестнице с букетом цветов.

Теперь заметил. Понял. Трудная участь — сидеть дома. Трудней не бывает…