«Дерьмо. Я помог создать прекрасного ребёнка».

— Папочка? — спрашивает Мила, глядя то на меня, то на Софи.

Глаза жжёт из-за влаги. Она знает меня. Она на самом деле знает меня.

— Привет, детка, — говорю я, взглянув на неё, — обнимешь меня?

Мила взволнованно взмахивает руками и неуверенно шагает ко мне. С вытянутыми ручками, она бежит в мои объятия. Я прячу лицо в её запутанные кудри и вдыхаю сладкий детский запах.

— Папочка, папочка, папочка, — лепечет она, болтая ножками и хихикая.

— Это я, — подтверждаю я, сжимая её как можно крепче.

Я глубоко и прерывисто дышу. Я исполнил все свои мечты. Выступал перед тысячами людей, записал два альбома, ставших хитами, и поднялся в чартах Billboard. Но ничто не может сравниться с этим. Ничто и никогда не переплюнет этот момент, это чувство, когда ты впервые держишь на руках свою малышку.

Я опоздал на месяцы. Чёрт, возможно, опоздал больше, чем на год, но это не важно. Может быть, на следующий день, может, даже через три часа всё будет иначе, но прямо сейчас она моя, и я держу её на руках.

Мила продолжает хихикать, дёргать ножками и визжать, не обращая внимания на то, как сильно я дрожу.

Сжимая Милу, я смотрю на Софи. Её голубые глаза сияют, слёзы текут по щекам. Она закрывает рот рукой, и в тот момент, когда наши взгляды встречаются, моё сердце начинает биться ещё сильнее, болезненно напоминая о том, что могло бы быть.

О том, каким должен быть этот момент.

Потому что она была права, но всё же кое в чём ошиблась.

Дело в Миле. Прежде всего в Миле, но и в нас тоже.

Потому что без нас не было бы её.

И это не проигнорируешь просто так.

Моя грудь напрягается, когда я вдыхаю сладкий аромат волос Милы. Будто впитываю прошлое, которое пропустил, и будущее, которого никогда не будет. Будто я вдохнул и горе, и надежду.

— Песя? Папа, песя? — Мила внезапно вздыхает и начинает извиваться в моих руках.

Перевожу взгляд от неё к Софи и обратно. Она смеётся сквозь плач.

— Песню, — шепчет она, — она хочет, чтобы ты спел ей песню.

— О! Песню! Давай посмотрим… — я плправляю Милу на руках. — «…Греби, греби, греби на своей лодочке».

— Нет, — смеётся она, — папина песя.

— Одну из твоих, — поясняет Софи, обнимая себя. — Ей не нравятся детские стихи. Она определённо твой ребёнок.

Мила широко улыбается.

— Ладно, какую? — я серьёзно спрашиваю двухлетнего ребёнка, что мне спеть? — о, я знаю. Эту.

Я напеваю мелодию, и она радостно визжит. Я принимаю это как «да». Начинаю мягко напевать вступительную строчку. Я сам написал её. И Софи знает её так же хорошо, как и я, потому что она была со мной, когда я это сочинял.

Той ночью она заброковала половину слов, потому что они казались бессмысленными. У меня никогда не было шанса сказать ей, что она была права.

«И вечность — это всего лишь ещё один день, пока ты не со мной, чтобы увидеть его…»

Уставившись в пустое пространство и продолжая напевать Миле, я замечаю блондинку, выбегающую из двери.

«Завтра — это всего лишь пустое пространство, если ты не улыбаешься, чтобы заполнить его. И сегодня — это всего лишь чёрная дыра, если рядом нет твоих глаз, чтобы разорвать её…»

Когда она ушла, я довёл песню до идеала, излил в ней всю свою душу. И поэтому она получилась, и поэтому она вызывает боль, и, наверное, поэтому Мила всё время подпевает.

Я знал Софи, и знал, что, услышав тогда эти слова, она перекрутила бы их во что-то другое, как поступала всегда.

— Папина песя, — кричит Мила, когда я заканчиваю. Я смеюсь.

— Могу я сначала попить?

Она рассерженно отвечает:

— Да.

Я опускаю её и снова смеюсь, направляясь на кухню. Взяв из шкафа стакан, открываю кран. Я слышу его, когда выключаю воду.

Безошибочно узнаваемый звук плачущей Софи. Я прислоняюсь к столешнице и выпиваю воду. Не мне её успокаивать.

Я ничего ей не должен. Даже если её плач причиняет мне невыносимую боль. Я не обязан лечить чужую рану.

Её рану.

Глава 7

Софи

Я мечтала об этом тысячи раз. О моменте, когда Коннер встретит Милу. Проигрывала сотни различных сценариев, перебирала идеи больше раз, чем могла сосчитать, представляла их улыбки. Как в сказке, у меня было так много вариаций этой встречи.

Но я не была готова к этому.

Я не была готова увидеть вместе двух людей, которых люблю больше жизни.

Я никогда не была готова к вине и любви, и её чистой красоте в его руках.

А затем он начал петь, и от его необработанного голоса моя кожа покрылась мурашками, волосы встали дыбом. Я замираю, став заложницей его интонаций, подавляющих меня. Но оцепенение быстро покидает меня, и секундой позже я прихожу в себя.

Я прислоняюсь к двери и закрываю глаза. Будто с закрытыми глазами не услышу, как он напевает ту песню, которую я назвала полнейшим дерьмом, потому что все её слова были одним спутанным клубком.

Я одновременно улыбаюсь и плачу, потому что никогда не хотела кого-либо ранить. Я благодарна своей счастливой звезде за то, что Мила слишком мала, чтобы понять эту душевную боль… и за то, что я решила вернуться сейчас.

Вытираю глаза и смотрю через окно на настенные часы. Не нужно больше скрываться во дворе — время обеда. Безусловно, мне ещё придётся выяснить с ним отношения, но это всё-таки обеденное время.

Я встаю с пола и открываю заднюю дверь. Коннер всё ещё поёт, но, кажется, ему наконец-то удалось склонить Милу к детским стихам.

Ну, если только «Dirty B.» не выпустили новую версию «Старого Макдональда».

Как бы то ни было, не думаю, что это в их стиле. Тэйт бы гадил арбузами.

Я прислоняюсь к дверной раме, наблюдая за Милой, которая мычит, словно корова. Улыбка изгибает мои губы. Несмотря на боль, именно Мила является решением всего. Поэтому дети прекрасны.

— Мама, — визжит она, — кусать!

— Тогда пошли. Давай наполним твой животик, малышка.

— Хочешь сходить куда-нибудь? — Коннер поворачивается и смотрит на меня, сидя на полу. — Мы можем сводить её куда-нибудь.

— Я бы предпочла, чтобы мир пока не знал о ней, — качаю головой, смотря на него.

— В этом городе? Думаешь, они ещё не знают?

— Знает только твоя семья, — я грустно улыбаюсь, — Лейла, может, и такая же сплетница, как остальные, но она преданная. Никто не знает о том, что она твоя.

— Мама, пойдём!

— Я иду! — спешу за ней. — Сэндвич?

Мила качает головой.

— О да. Сначала сэндвич, потом звёзды.

Она недовольно кривит губы и начинает наблюдать за мной, пока я готовлю сэндвич. Я разрезаю его на четыре квадратика, а затем кладу на тарелку, разместив её на столешнице высокого детского стульчика. Мила хихикает, когда я поднимаю её и усаживаю за стул.

— Зёзды? — спрашивает она с надеждой.

— Сэндвич, — строго говорю я, настаивая на своём.

Она снова фыркает, но берёт квадратик. Я ловлю на себе взгляд Коннера, который стоит в дверном проёме с приподнятой бровью.

— Добро пожаловать в Диваленд, — бормочу я, возвращаясь на кухню.

— Это плохо? — он смеётся низким звуком, от которого по моему позвоночнику бегут мурашки.

— Это хороший день. Подожди пока не придёт время купаться, — я показываю на чайник. — Хочешь кофе?

— Я сделаю, — он пытается пройти мимо меня.

— Нет, всё в порядке. Просто ответь на вопрос.

— Да, и я приготовлю его, — он берёт меня за руки и отодвигает со своего пути.

Он раздражает.

— Вот от кого она унаследовала это.

Коннер понимающе кивает.

Я прислоняюсь к столешнице и улыбаюсь себе.

— Тебе стоит бояться, потому что я никогда не раздражалась, пока не оказалась рядом с тобой.

Он смотрит на меня через плечо, насыпая в кружку кофе.

— Это потому что я раздражающий засранец.

— Ты сказал это, не я, — я изгибаю бровь.

— Достаточно мудра, чтобы не согласиться вслух? — Коннер подаёт мне кружку.

Я киваю и делаю маленький глоток кофе.

— Острячка, — бормочет он. — Она спит днём?

Я знаю, к чему он ведёт.

— Да, после обеда, и да, мы поговорим после.

— Хорошо, — он медленно делает глоток и смотрит на меня.

Тишина надолго повисает между нами, а затем...

— Мама? Мама? ЗЁЗДЫ!

***

Я сижу на диване, согнув ноги и прижав их к груди, и слушаю ежедневные крики «не спать», которые доносятся сверху. Упираясь подбородком в колени, я пялюсь на пятно на стене над головой Коннера.