— Мила, — выдыхает она, поворачивая голову в сторону.

Чёрт возьми.

Софи встречается со мной взглядом, её грудь вздымается. Её губы опухли и покраснели, а глаза сияют. Вожделением и грустью. Желанием и гневом.

— Это больше, чем размытие, для справки, — выдыхает она, вырываясь. — Чёрт, это полное уничтожение.

— Нет, — я быстро хватаю её за руку, прежде чем она успевает полностью отвернуться. — Это исчезновение. Полное уничтожение, принцесса, это когда ты на спине, а я внутри тебя.

— Если бы только ты рассуждал так же, как целуешься.

Она вырывает руку и бросается из комнаты. Я ухмыляюсь, наблюдая за ней, слишком сильно ощущая оставшийся вкус кофе и конфет на моих губах.

Глава 13

Софи

Обед.

«Давай пообедаем», — сказал он. — «Попросим маму и Лейлу присмотреть за Милой и пойдём пообедаем».

И не важно, что мы не можем поговорить без криков или поцелуев, а для двух человек, предположительно скрывающихся от СМИ, это очень, очень глупо.

Коннера это не волнует. Видимо, нам необходимо побыть наедине, где-то в нейтральном месте, чтобы наш разговор к чему-нибудь привёл.

На самом деле, мы не разговаривали двадцать четыре часа, но ладно. Давай поговорим. Почему бы и нет?

— Улыбнись, — он смотрит на меня через салон машины.

Я отворачиваюсь от него, потому что не знаю, о чём нам разговаривать. У него уже есть ответы, которые он хотел получить, и я сказала всё, что нужно.

— Знаешь, идея пообедать не сработает, если ты всё время будешь на меня злиться.

— М-м-м.

— Соф. Кончай дуться.

Я быстро разворачиваюсь и впиваюсь в него взглядом.

— Ты представляешь, как это глупо? Задумывался ли ты, хоть на секунду, как быстро нас смогут узнать?

— Мы в сорока пяти минутах езды от Шелтон Бэй. Никто не знает твою машину. Чёрт, никто даже не знает, кто ты, — он направляет мою машину к небольшой закусочной в глуши.

— Одно фото, Коннер. Одно фото, и какой-нибудь болтун, вроде Нины, будет радоваться, рассказывая всему миру и своей матери — чёрт, и даже бабушке — кто я.

Толкаю дверь, чтобы выйти, и захлопываю её за собой.

— Никто не заметит нас здесь, так что расслабься, — он следует за мной и открывает дверь закусочной.

— Ты знаешь, что я могу сама открыть дверь.

— Можешь, но это не значит, что ты должна.

— Ох, счастливая я, джентльмен привёл меня на обед.

— Джентльмен с грязными мыслями, — от его слов волосы встают дыбом.

Я медленно выдыхаю, нахожу кабинку в конце и беру меню, забившись в угол. Коннер усаживается напротив меня и берёт ещё одно.

— Нина ничего не скажет. Она слишком привязана к Тэйту.

Смотрю на него поверх меню.

— Никто не привязывается к Тэйту. Никто, уважающий себя, по крайней мере.

Он кривит губы.

— Тем не менее, она ничего не расскажет. Возможно, даже не попытается.

— Верно. Но, между прочим, когда я видела её в последний раз, она не выглядела слишком привязанной к Тэйту. Вам всем следует быть внимательнее, если он — её способ вернуться к тебе.

Коннер опускает моё меню и хмурится.

— Вернуться ко мне? Она никогда не была со мной.

— И ты думаешь, что она никому ничего не расскажет о нас? — я торжествующе вздёргиваю брови и поднимаю меню. — Что и требовалось доказать.

Он затихает, когда подходит официантка и начинает диктовать мой заказ, а затем что-то грубо приказывает ей, глядя в мою сторону.

Я грызу ноготь на большом пальце и смотрю на край стола. Ну, по крайней мере, часть моего раздражения покидает меня. Не могла представить их вместе, в кровати или вне её. Она взбесила меня, вселив сомнение, когда сказала, что была его жилеткой для слёз, когда я уехала.

Только в её стервозных мечтах.

Коннер продолжает смотреть на меня, не отрывая взгляда даже на миллисекунду.

— Что она сказала тебе?

— Ничего, что побеспокоило бы меня.

— Врушка.

— Кто сказал?

— Твои покрасневшие щёки. Ты всегда была плохой вруньей.

Я стреляю в него взглядом и хватаю с края стола свой молочный коктейль.

— Она пыталась заставить меня поверить, что вы двое... были близки... когда я уехала.

Засмеявшись, Коннер давится своей газировкой и бьёт себя в грудь.

— Что она тебе сказала?

— Не заставляй меня произносить это снова, — морщась, мешаю трубочкой коктейль в стакане.

— Я не трахнул бы её. Да я бы даже не прикоснулся к ней, не говоря уже о сексе.

— Мне не важно, — я медленно делаю глоток.

— Тебе следует лучше следить за своими щёчками. Нехорошо, что они постоянно такие румяные.

— Отстань.

— Мечтай.

— Ты такой ребёнок.

— Это всё из-за тебя. Что ещё я могу сказать? С этим ничего не поделаешь.

— Это просто смешно. Ты действительно привёл меня на обед, чтобы мы ругались всё время? Потому что мне это уже до смерти надоело, — встречаюсь с ним взглядом.

Он вытягивает руки над головой.

— Нет, я просто пытаюсь очаровать тебя, но мне, видимо, это не слишком удаётся.

— Ладно, во-первых, — говорю я, подняв палец, — конечно, ты должен обладать каким-то шармом для своей работы, и во-вторых, — поднимаю второй, — ты самоуверенный придурок.

— Чёрт, мой член — моё очарование.

— Тогда тебе следует подумать о том, чтобы не разговаривать, потому что это не сработает.

Он усмехается, и его плечи трясутся от тихого смеха. Эта заразительная на вид усмешка лишает шанса не улыбнуться в ответ. Поэтому я показываю ему средний палец. Он не добьётся своего.

Его улыбка немного спадает.

— Чёрт возьми, Соф. Я по тебе очень скучал.

Моя улыбка исчезает совсем, и я опускаю взгляд.

— Что это? Я говорю тебе, что скучал, а ты смотришь на стол?

— Я тоже по тебе скучала, — тихо отвечаю я. — Каждый день, Кон. Я скучала каждый день, пока больше не смогла.

— Почему ты не сообщила, что в порядке?

— Потому что, заговорив с тобой однажды, я бы захотела вернуться. Но я не могла сделать это.

— Почему? — он останавливается, когда нашу еду ставят на стол. — Что было настолько плохим, что ты уехала? И не говори о группе, здесь есть что-то ещё. Я знаю тебя, Соф. Знаю, что о чём-то ты не рассказываешь мне.

Его акцент усиливается в конце, я поднимаю глаза и вижу бурю эмоций в его тёмно-синих глазах. Беспомощность, растерянность, обида. Ненавижу себя за это.

— Я была напугана, — окунаю фри в кетчуп, — просто... напугана. Поэтому я сбежала. Вот и всё.

— Чем? Ты должна была знать, что я бы не оставил тебя. Я был бы здесь столько, сколько понадобится. Мы бы справились с этим.

— А потом ты бы уехал, а тут остался целый мир, частью которого я не смогла бы стать? — я грустно улыбаюсь. — Это не сработало бы.

— Но и твой вариант не сработал, не так ли?

Я игнорирую его слова и продолжаю есть. Он прав, это так. Предполагалось, что нахождение вдали от него ослабит чувства, и когда мы увиделись бы снова, ничего не имело бы значения. Не имело бы значения, появилась ли у него новая девушка, стал он бабником или всё ещё хочет меня.

Я должна была рассказать ему о Миле и объяснить, почему уезжаю, а затем двигаться дальше.

Должна, должна, должна была.

Должна была сделать то, что никогда не произошло бы. Это должно было быть чем-то идеальным: тем, за что ты можешь уцепиться поздней ночью, когда не можешь уснуть.

Это должно было как-то обнадёжить сердце, которое мечтает об идеальном.

Потому что мой идеал был бы прекрасным. Я не испытывала бы боль, глядя на него. Моё сердце не замирало бы как прежде, когда он смеётся, а в животе не появлялись бы бабочки каждый раз, когда его губы подрагивают.

И я совершенно точно не становилась бы беспомощной каждый раз, когда он целовал бы меня.

Коннер наклоняется через стол и кладёт свою руку на мою. Я качаю головой и опускаю её на колени. Не могу позволить ему прикасаться ко мне. Не могу прикасаться к нему. Мы не можем быть большим, чем просто родителями, потому что он уйдёт, а я снова останусь уязвимой перед своими страхами.

Это не иррационально. Не тогда, когда это безопаснее для Милы. Для неё лучше, когда мы не вместе и тайно страдаем, чем, когда вместе и больно всем троим.

Моё сердце может желать его с каждым сделанным ударом, и оно, возможно, хочет идеальной семьи, в которой мы все вместе радуемся и смеёмся. Оно может хотеть улыбок, бесконечного веселья и ласковых касаний. Может желать страстных поцелуев украдкой, когда рядом нет ребёнка, и ему, возможно, потребуются бесконечные ночи, но это не имеет значения.