— Вчера в третью смену бетона ни грамма не приняли. Самосвалы буксуют, хоть ты сдохни! Выполнения нет, а месяц к концу… Опять на декадном совещании кишки будут на палец наматывать… Ладно бы свое начальство. Оно-то понимает, что выше головы не сиганешь, пробирает для острастки. А толкачи разные. Начинают на жирной груди тельняшку рвать. Противно! Ладно, — оборвала она себя, хмуро посмеявшись, — кто про что, а вшивый про баню. — Помолчала. — Вы лучше вот что скажите, я как узнала про вас, все думаю об этом… Зачем же вас с такой серьезной хроникой в Сибирь понесло? С голоду у нас нигде не умирают, безработицы тоже нет. Ну, снабжение, конечно, у нас хорошее, лучше, чем в городах. Но не из-за этого же?..

Мария молчала, улыбаясь, не находила что отвечать. Откровенничать пока желания не было.

— Романтика? — продолжала Софья Павловна, подождав. — Но возраст не тот, была бы молоденькая… Думаю: одиночество надоело, человека решила найти в дальних краях? Так? Это бывает. Ну, анкету поглядела — замужняя! В чем секрет, сознайтесь?..

— Долго рассказывать, а сил пока нет… — отшутилась Мария. — Выздоровею, приду чаи погонять, расскажу. И романтика… И одиночество… И черт знает еще…

— Что же мне с вами делать? — вздохнула Софья Павловна. — Бетонщицей вы не потянете, это ясно. Начальником если ставить, это нужно новый участок срочно организовывать, начальников у нас, как и везде, хватает.

— Разберемся… — Марию и саму тревожила эта проблема. Перенадеялась на себя! Легкомыслие обуяло на старости лет…

— Да уж где разобраться! — Произнесла это Софья Павловна раздраженно, и Мария не обиделась на нее, поскольку забот у той и без ее «хроники» явно хватало. — Контейнер ваш пришел, забирать надо.

— Ну вот… — Мария села резко, сразу облившись потом. — То месяцами везут, а то оперативность, когда не нужно… Что делать? Сколько он может там находиться?

— Пока кто-нибудь не вскроет да не разворует. Не психуйте. Степана пошлю, шофера своего. Пишите доверенность…

— Да ведь его куда-то везти надо… Не сюда же? Я рассчитывала комнату снять.

— Не проблема. Пока ко мне в чулан все определим, подниметесь, найдете место… — Софья Павловна встала. — Пойду. Выздоравливайте. Чего-нибудь надо?

— Нет, мне соседки все носят. Даже неудобно…

— Неудобно штаны через голову надевать, остальное все удобно. — Постояла в дверях, пристально разглядывая Марию. — Обратно уезжать не собираетесь? Может, тогда контейнер прямо переадресуем, чтобы не копошиться? Не стесняйтесь, не осужу. Бывает.

— Некуда мне уезжать, не рвите душу. — Мария снова легла, поваляла по холодной подушке горячую, со вспотевшими под шерстяным платком волосами голову. — Было бы куда, может, и уехала бы…

— Тогда надо выход искать, — сказала Софья Павловна вновь подобревшим голосом. — Не отчаивайтесь, все в наших руках. Теперь выздоравливайте… Главная задача.

Она ушла, Мария закрыла глаза, намереваясь подремать после обессилившего ее вконец разговора. Но пришла Шура, мать ребятишек. Работала она где-то на строительной площадке диспетчером, дежурила «сутки через двое суток», поэтому первые дни Мария ее не видела вовсе: Шура то дежурила, то отсыпалась после дежурства, то пропадала у мужа в больнице.

Приехало это семейство уже почти год назад, так же как и Мария, по вербовке. Вербовались муж и жена поодиночке, так как для семейных жилья тут не было, об этом предупреждали. Семейных на стройку не брали, но кое-кто, у кого была сильная нужда, как, видно, у этих, ехали на свой страх и риск, мыкались порознь. Обещать им пока ничего не обещали. У частников все тоже было занято, с детьми не пускал никто. Недавно муж Шуры попал в больницу с гнойным аппендицитом, так что хлопот у нее хватало. Казалась она Марии малоразговорчивой и хмурой, несмотря на молодость. Беленькая, невысокая, с сомкнутыми в ниточку бледными губами…

Сегодня Шура затеяла стирку: растопив плиту, грохала бачками, ведрами, корытом, чем-то еще. Мария все же стала подремывать: слабость брала свое.

Шура вошла в комнату.

— Маша, — сказала она так, словно они были ровесницы и всю жизнь дружили. — Сестра с банками пришла… Проснись. Это хорошо, банки. Я в них верю.

Мария открыла глаза, улыбнулась. Она всем теперь улыбалась, хотелось ей этого или нет. Так проще.

— Не тревожу я тебя? Грохаю-то? Постирать надо, ты уж извини, у ребят все грязное, и мужу скоро, я думаю, выписываться, а чистого целого в больницу нечего отнести. Я окно растворила в кухне, чтобы сюда паром не пахло. Не сквозит?

— Да нет вроде… Стирайте, конечно. Кто же виноват, что я заболела.

— Давайте чего, я вам постираю, — сказала Шура, переходя тоже на «вы». — Когда болеешь, потеешь, все мажется, а хочется чистое надеть, тело просит. Что я, не знаю? Где рубашка-то, какую малолетка спортила? Мне женщины наши рассказали, я удивилась, как так можно? Растишь их, паразитов, маешься, а вырастают, вытворяют черт-те что…

Вошла немолодая полная сестра и начала быстро и молча готовить банки. Больных было много, сестра, видно, считала, что перегружает себя, потому держалась хмуро и подчеркнуто утомленно. Мария, перевернувшись на живот, принялась собирать рубаху со спины на шею. Прошлый раз сестра ей заметила: «Сами поднимите, дамочка, рубашку. У меня руки холодные…» И равнодушно, выказывая, однако, и нетерпение, созерцала, как Мария, обмирая от слабости, пыталась вытащить из-под себя рубаху, чтобы обнажить спину. Брезговала, наверное, браться за пахнущее потом влажное белье.

«Рабочая гордость» — так, иронизируя, называла Мария в прошлой жизни чванную надутость, как бы обиду на весь свет неизвестно за что, встречавшуюся в последние годы в избытке у продавцов, слесарей-водопроводчиков, дворников и прочих представителей «сферы обслуживания». У медиков ей это пришлось увидеть впервые.

— Давайте помогу… — Шура ловко завернула ей рубаху, подала сестре полотенце со спинки кровати. — Накройте да оботрете после… Ох и худа, господи, еще в бетонщицы наладилась! К нам в диспетчерскую давайте, диспетчеров не хватает… Конечно, сутки дежурить, но все легче, чем с бетоном…

— Я механизмы эти тут впервые увидала… — возразила Мария. — Какой из меня диспетчер, вы что… И трудно, наверное, сутками не спать.

— И я дома швейницей работала. Нужда потребует, не то выучишь. Не спать — это трудно, но и к этому привыкаешь.

Шура выдвинула из-под кровати чемодан Марии.

— Вот я ночные рубашки простирну, накопились. В момент высохнут. Они не грязные, только затаскались, вы их меняете то и дело — мокрое на сухое. И эту рубашонку помою. У меня порошок хороший, здесь с этим не то что в наших краях. Стиральные порошки хорошие…

Собрала все и ушла, закрыла дверь. Сестра, поставив банки, села на соседнюю койку ждать, пока пройдет пятнадцать или сколько там необходимо минут. Чиркнула спичкой, прикуривая.

— Не курите! — зло сказала Мария. Это было уже чересчур. — У меня же воспаление легких, соображать надо! Идите на кухню, там курите.

По опыту знала, что резкий начальственный окрик действует на хама убедительней, чем просьба. Силу и право, что ли, чувствует?

— Извините… — произнесла сестра заискивающим голосом. — Забыла совсем. Устаешь, столько назначений — с ног валишься.

— Почитайте, как Чехов и другие русские врачи работали во время эпидемии холеры… — посоветовала Мария.

— Не те времена… И читать некогда.

Ушла. Стала на кухне разговаривать с Шурой. Наверняка искала сочувствия: ишь барыня, курить при ней нельзя! Шура смеялась чему-то.

А Мария слушала, как банки всасывают из глуби ее плоти застоявшуюся кровь, понужают активней двигаться, обменивать углекислоту на кислород, помогать попавшей в беду хозяйке…

Хоть и лежишь праздно, температуришь, но мозг, не приученный к бездействию, работает. Анализирует всякие, может и несущественные, мелочи вроде того, почему вдруг и Шура, которой своих дел хватает, запросто собрала Мариины постирушки, не ожидая особой благодарности. Представить невозможно, чтобы в Москве малознакомая и поныне соседка по лестничной площадке вдруг позвонит в дверь: «Я видела, к вам врач ходит. Давайте помогу что нужно сделать?»