То, что большинство семей теперь живет по отдельным квартирам, явление, конечно, радостное. Однако закрыл двери — и нет тебя для окружающих. Не только за помощью — за солью или за сахаром взаймы к соседям по площадке не сунешься, хотя раньше уж это было обычным делом. Немо, глухо закрыта обитая дерматином дверь, чернеет глазок. Что у соседей? Спят? Моются? Дерутся? Отдыхают? Плачут? Веселятся? Их право. Не лезь в чужую жизнь, в твою лезть не будут. Запер дверь — и вот уже нет нужды подавлять в себе то, что волей-неволей подавляли, живя на людях. Смалу и до смерти живя при тех же соседях по дому, по двору, улице, поселку. Живя на виду… Большинство матерей, дабы не осудили соседи, учили с малолетства детей «вести себя». А значит — подавлять в себе хама, негодяя, лжеца. Не мать, так соседка запросто сунет подзатыльник: «не груби», «не ври», «не бери не свое, попроси — дадут». А теперь нет мнения мирского, нет суда, обязательного для тебя. И вот поднимает голову гадюка, выращиваемая в обывателе независимым существованием в своих, лично ему принадлежащих, стенах. Жалит подвернувшегося под жало. Не созрел еще обыватель для замкнутого, обособленного житья. Для многого, незаслуженно дарованного, увы, не созрел…

В общежитии трудно, неудобно, шумно для отвыкшего от общего житья, зато вновь обучаешься естественному обхождению, обычной естественной манере: я — тебе, ты — мне. Это неизбежно, пока нас много на земле, и взаимовыгодно: в человеке не умирает природная доброта, привычка жертвовать для другого временем, силами, еще чем-то. В общем житье легче окоротить злого, усовестить жадного, подбодрить жалкого, высмеять ленивого. Люди инстинктивно ищут замену этому «общему житью» в турпоходах, «поездах дружбы», ищут братства с себе подобными…

Конечно, Мария помнила многое плохое из жизни окраины времен ее молодости. Было плохое, покалечившее жизнь и ей. Но окраина есть окраина. Туда во все времена общество выталкивало из городов накипь, больное… И тем не менее «общее житье» и там, скорей всего, сдерживало накал злого и преступного. У Кочновки тоже был свой нравственный кодекс, свое понятие о пределе допустимого. И уж точно, что за закрытыми дверями отдельных изолированных квартир все, что там происходило, приняло бы иные масштабы, более страшные, неудержные…

Мария больше не звонила Барылову, однако встречала его каждый день в конструкторском бюро. Видела, что его теперь тяготят эти встречи, и все же ее не оставляло мучительное желание выяснить, чем же она тогда обидела его, что сделала или сказала не так. Даже принималась несколько раз сочинять покаянную записку, но невозможность вручить эту записку адресату каждый раз останавливала. Стол начальника бюро стоял у дверей, в конце четырех длинных шеренг конструкторских кульманов, рядом с ним был фонтанчик с питьевой водой, то и дело толкался народ. Незамеченной с запиской не подойдешь.

И вдруг встретила в коридоре. У ней обмерло сердце, когда она различила знакомый силуэт на белом стекле дверей КБ, потом двери размахнулись широко, появился Барылов и торопливыми семимильными шагами двинулся навстречу. Заметил ее — одну в широком коридоре, — замедлил шаг, видно, встречаться с ней один на один ему не хотелось. Мария, пока он приближался, все металась лихорадочно: остановить? Пройти мимо? В последнюю минуту шагнула навстречу, преградила ему путь, но он просто как бы придержал шаг, не остановившись, продолжая движение, с полуулыбкой глядя поверх ее головы.

«Я обидела вас, Григорий Иваныч?» — выдохнула Мария жалко. Он, видно, не ожидал этого. Остановившись, поглядел ей в лицо. «С чего вы решили? Нет, конечно. Надеюсь, и я вас не обидел?» — «Нет… — Мария растерянно топталась на замерших, отнявшихся ногах. — Я думала, вы сердитесь на меня за что-нибудь?» — «Не сержусь. — Он улыбнулся. — На свиданки бегать, дорогая, времени нет. Работа, а тут еще курсы английского языка открылись при заводоуправлении. Хожу. Ты тоже займись чем-то, годы не теряй, пока молодая. В институт на вечерний пойди…» Похлопал ее по спине, то ли ласково, то ли ободряюще, ушел.

Через неделю Марию перевели технологом в технический отдел механосборочного цеха. Видимо, начальство желало, чтобы молодой специалист, неплохо зарекомендовавший себя, постигал производство в полном объеме.

Разговор в коридоре вроде бы успокоил Марию: не сердится. Но начало томить самолюбие, неудовлетворенное желание сравняться с ним. Обратить чем-то внимание, чтобы хоть однажды он взглянул на нее глазами равного, а еще лучше — с восхищением.

«Да оденься шикарно! — советовала ей Анка, когда они обсуждали разговор в коридоре. — Теткины потрать, что ты их солишь? Или часть книжек продай, куда ты их три стены наставила? Отнеси в букинистический — чемодан… Оденешься — он и обратит внимание. Была замухрышка, стала дама. Жри послаще, поправишься — он и заметит. Мослы одни собаки гложут! Вон Галька Митрофанова из копировки, дочка завстоловой: что сзади, что спереди — чин чинарем! Идет с кальками по конструкторскому, все мужики пялятся. И Гришка твой…»

Это было правдой. Глядя на толстую красивую Гальку, которая, принося начальнику бюро кальки на подпись, брызгала водой из питьевого фонтанчика на молодых конструкторов, тут же сбегавшихся попить, Григорий Иваныч не сердился, а посмеивался добродушно: «Эх, где мои семнадцать лет!»

Но Мария понимала, что, даже отрастив «сзади и спереди» — задача сама по себе из трудных, — она была ростом и худобой в бабушку-долгожительницу, — ей не сравняться с предметом своего обожания, не обратить на себя его внимание, не вызвать удивленного уважения. Самолюбивая тоска толкнула ее заниматься английским, «как он». Тем более что уже просто необходимо было чем-то занять свободные одинокие вечера, иначе сойдешь с ума. Новых подруг она не приобрела, а с Анкой встречаться стало сложней. Техотдел при цехе начинал работать на час раньше и кончал тоже на час раньше. Дожидаться целый час, чтобы, как прежде, вместе ехать с работы, становилось уже проблемой, тем более что последнее время между подругами прошел холодок. Анка дулась на Марию, что та не хочет поступить как она советует. Раньше Мария обычно безоговорочно подчинялась ей, ценя Анкину жизненную сметку и не любя ссор.

Мария взялась за английский, мечтая: «Встречу у проходной — и как бы случайно; „Как вы теперь живете, Григорий Иваныч, — по-английски!!! — Я тоже теперь очень занята вечерами. В институт готовлюсь, языки учу. Поставила себе целью выучить не менее десяти языков…“».

Радужные сцены ее победного, равного шествия рядом с Барыловым от проходной завода до метро, свободная беседа на чистейшем английском языке подхлестнули желание заниматься и природные способности Марии.

Бабушка дома часто разговаривала с дочерью и внучкой по-французски, в техникуме Мария учила немецкий. С бабушкиной помощью и этот язык она освоила прилично. Английский она не знала вовсе.

Однако в огромной бабушкиной библиотеке отыскался вполне современный, купленный уже после войны самоучитель английского. Мария начала заниматься по самоучителю, язык пошел у нее легко, желанная первая цель — разговор с Барыловым по-английски — казалась вполне реальной.

Теперь необходимо было отыскать «взрослые» темы для будущего разговора. Не станешь с ним, как с Анкой, обсуждать достоинства и недостатки недавно появившихся капроновых чулок? «В них даже падать можно!» — было модно говорить в среде заводских дам с рассеянной полуулыбкой — так, вероятно, мадам Вандербильд говорила бы о преимуществе собольей шубки перед норковой.

Выискивая «умные темы» для разговора, Мария наугад листала старые книги по философии, юридические: двоюродный дед, бабушкин шурин, был юрист. Выписывала в тетрадь, заучивала наизусть цитаты вроде: «Что такое традиция? Высший авторитет, которому повиновались, потому что он приказывал, хотя бы в этом и не было пользы для нас. Нравственность — не что иное и не более как подчинение обычаям, традиционный способ действий. Самый нравственный тот, кто все время приносит жертвы обычаю. Свободный человек безнравственен, потому что хочет зависеть от себя, а не от традиции. Каждое индивидуальное действие, каждый индивидуальный образ мыслей возбуждает у обывателя страх. Невозможно перечислить, сколько вынесли в течение всей истории человечества эти редкие умы, которые считались порочными и которые сами себя считали такими. Все оригинальное считалось порочным…»