После концерта они отправились пешком на Арбат, Леонид сказал, что надо «посидеть» где-нибудь. Марию несло счастливое возбуждение, хотелось жить красиво, широко — как, наверное, и должны жить нормальные люди, «не с Кочновки». Леонид мурлыкал арии и романсы, которые исполнял Иван Семенович, Мария счастливо вздыхала: «А вот эту? А „Белой акации гроздья душистые“?.. Ой, Ленька, какой у тебя прекрасный слух!.. Я умираю, какая мелодия!.. Спой еще раз…»

Они шли по Садовому кольцу, прохожих попадалось мало, никто на них не обращал внимания: подумаешь, идут парень и девушка, веселятся. Леонид вдруг тесно взял ее под руку: «Вот я сейчас тебе замечательную песню спою, неизвестную…» Мария близко услыхала его грубый запах: прокуренный рот, кислый дух одежды… Отшатнулась резко. Леонид выпустил ее локоть. «Не трону я тебя, чего напугалась? — сказал он. — Ну, раз ты не хочешь, зачем же? Я не хам какой…»

В ресторан они идти не решились, зашли в кафе. Постояв немного в очереди, заняли освободившиеся места за столиком на самом ходу. Там сидели парень и девушка, были они заняты собой и «под пара́ми», так что на Марию с Леонидом внимания почти не обращали. Но Мария сразу оробела, одеревенела, опять ей казалось, что на нее смотрят, — ну, не посетители, так официанты. Леонид заказывал сам. Мария, определившая на разгул половину денег, отложенных на новые туфли, прислушивалась с невольным уважением к «шикарным» фразам, которые небрежно произносил Леонид: «Значит, шпроты два раза, ветчину два раза, бифштекс рубленый с яйцом два раза, два лимонада… — тут Леонид запнулся и, поглядев на нее, решительно произнес: — Бутылку портвейна номер одиннадцать, два кофе, мороженое одно…»

Когда официант ушел, Леонид сказал, как бы извиняясь: «Ну, красного-то ничего я взял, да? Тут без этого нельзя, не положено просто так сидеть. Ничего? — и, усмехнувшись, спросил: — Ты как, потянешь? У меня-то получку Варька перехватила, успела, так что я не в игре». — «Потяну!» — откликнулась Мария весело. Ей уже нравилось здесь, словно бы она попала в какой-то неведомый, шикарно-порочный мир, где она, не такая, как все, наверное, должна бывать, раз не выпало ей на долю жить нормальной жизнью, иметь, как другие-прочие, семью, мужа, детей…

Гремела музыка на маленькой эстраде, тенор пел «Каким ты был, таким остался», потом еще что-то, бывшее на слуху. На маленьком свободном пространстве возле оркестра танцевали, за столиками пили и ели, все вокруг были заняты собой, своим кратким весельем. Марии вдруг сделалось легко и смело.

Официант принес бутылки и закуску. Леонид налил ей и себе по полному фужеру портвейна. Мария выпила мелкими глотками, — ей хотелось пить, — весело захмелела.

«Маша, а сколько ты получаешь? — спросил Леонид с уважением. — Варька говорит, как ни приду занимать, всегда деньги есть!» — «Семьсот девяносто», — честно сказала Мария. Леонид присвистнул недоверчиво: «И все?!» — «Ну да, а ты сколько думал?» — «Форсу даешь на полторы тыщи, самое малое! Да мы с тобой сейчас не меньше как сто оставим! За билеты по двадцать рублей уплатили». — Она призналась вдруг доверчиво: «Сегодня, что тратим, на туфли копила. Один раз живем, черт с ними!» — «Точно… — согласился Леонид, лицо его стало скучным. — Твое дело, хозяйка… Лично я за бабу никогда не платил, ниже себя считаю».

Марии на мгновение стало неприятно и скучно: низкая расчетливость Леонида была неожиданна, отрезвляюща, хотя Мария так и думала, что платить придется ей, несмотря на Варькины заявления, что, мол, свою получку Леонидка пропивает, «пятерки домой не доносит…». Однако она тут же прогнала поднявшееся раздражение: «Плевать, какое дело! Одна бы я сюда не пришла ни в жизнь».

Портвейн допили, честно разделив по полбокала, музыканты ушли отдыхать, Леонид, наклонившись, сказал: «Слушай песенку, тебе понравится…»

«В парижских ресторанах, в кафе и балаганах, в дешевом электрическом раю, всю ночь, ломая руки, от ярости и муки я людям что-то жалобно пою… Я больной, я старый клоун…» Песня была точно под настроение, из той пьяно-порочной и, конечно, трагически-таинственной жизни. Когда Леонид пел, на лице у него вдруг проступала исступленная отчаянность, глаза суживались отсутствующе, умнели. Мария смотрела на него не отрываясь, забыв о недавнем разговоре. Ей было хорошо.

Они пошли танцевать. Мария сбивалась то и дело с такта, но не смущалась, хохотала громко — на них никто не обращал внимания. Леонид тоже смеялся, терпеливо поправляя ее. Возвратившись, заказали еще бутылку портвейна под горячее и порцию ветчины. Мария никак не могла наесться ветчины, прямо заходилась от наслаждения. Еще танцевали, потом, когда оркестр снова ушел отдыхать, Леонид опять пел. За соседними столиками откровенно слушали, хвалили, а когда оркестранты заняли свои места, аккордеонист вдруг сказал, что все присутствующие просят выйти на сцену и спеть товарища, сидящего вон за тем столиком. Леонид поломался, удивленно смеясь, Мария, разгоряченная вином и вниманием, сказала: «Да не ломайся, иди!» Он влез, качнувшись, на низенькую эстраду, пошептался с аккордеонистом, взял аккордеон и запел своим бытовым голосом с вульгарно-открытым звуком, но странное дело — никто не ощутил неловкости, это было то, что надо. Была в нем уверенность и врожденная артистичность. Он спел «Я в чужой стороне словно гость нежеланный, слышу крик журавлей, улетающих вдаль…». Ему горячо хлопали, орали «бис», он спел еще «Темную ночь». Ему подпевали от столиков, кто-то рыдал хмельной слезой, выкрикивая слова. Леонид завелся и, уже без просьб, пел еще, грузный мужчина пошел плясать цыганочку, хлопая себя по ногам и бедрам. Тогда Леонид засмеялся, отдал аккордеон, сел, властно обняв Марию за плечи. Она не сопротивлялась, потому что он неожиданно стал королем и озарял ее своей минутной властью.

Наконец собрались уходить. Напили-наели они на сто сорок рублей, Мария столько тратила, наверное, за неделю. Она расплатилась, попыталась встать и со смехом поняла, что не держится на ногах. Леонид ловко подхватил ее под предплечье, подпер бедром и повел, резко направляя по проходу между столиками. У ней заплетались ноги и кружилась голова, мутило.

Леонид остановил такси, они долго ехали, круто поворачивая, по каким-то переулкам, Мария еле сдерживала тошноту. А когда вышла на Кочновке, чуть не упав в канаву возле дома Леонид взял у ней сумочку, расплатился с таксистом. «Еще двадцать пять рублей наехали, хозяйка…» — сказал он со смешком. Марии было все равно, хотелось тут же лечь, тянула земля.

В комнату она не вошла, а ввалилась, сбросила с ног туфли, упала на кровать, как была, в пальто и платке. «Не могу… — пробормотала она. — Стели себе сам…» Заснула, точно в душную бездонную яму упала.

Открыла глаза: было позднее утро. Все поплыло сразу. Закрыла, вспомнила: воскресенье. Вчерашнее поднялось — припомнилось пронзительно, только провалы какие-то чернели непроявленные. Потом осознала, что лежит под одеялом, рядом почувствовала жесткий бок и голые ноги спящего Леонида.

Она замерла, облившись страхом, пыталась вспомнить, что же было — как же все случилось?.. Не помнилось ничего.

Леонид вдруг шевельнулся, пробуждаясь, потом замер, видно тоже припоминая, где он, — и резко повернулся к ней, приподнялся на локте. «Проснулась, пьяница? — спросил он, улыбаясь сонным отекшим лицом. — Эх ты… Не умеешь пить, зачем пьешь?» Мария напряглась испуганно, припоминая, как же это все, не сон ли — эта жуткая явь, а Леонид разглядывал ее.

«Ну что? — спросил он наконец. — Не вспомнишь, как разделась? Это я тебя раздел, мне эти два стакана красного — тьфу! Ни в одном глазу… Голова только болит, водка лучше».

Лег уже лицом к ней, прикасаясь всем телом, обнял некрепко. Мария дернулась. «Не боись… — сказал Леонид негромко. — Раз ты не хочешь этого, дело же добровольное, а я не хам».

Страх отпустил Марию, ее обнесло благодарной нежностью, обмякло напряженное тело — она уже отзывалась рукам Леонида, слабо касавшимся ее. С закрытыми глазами ей вдруг стало казаться, что это не Леонид вовсе, а кто-то другой, давно желанный, она чуть поощряла его, шевеля слегка плечом, которого касалась грубая, точно наждак, ладонь. Леонид подсунул руку ей под голову, она очутилась лицом прямо перед ямкой между ключицами, ткнулась носом в эту ямку слабо и счастливо.