Соловьев молча разглядывал ее, потом сказал взволнованно:

— Невероятно… Маша? Ты будто и не рада…

— Рада, я просто еще не проснулась…

— А мне Ефимова рассказывала: землячка появилась. Из Москвы, бетонщицей пошла, да заболела… В диспетчерскую определилась оператором… Зовут Марией. А фамилию твою она не помнила, да ты и поменяла, наверное?… А я почему-то подумал, что это можешь быть ты. Сколько работаю, разные люди отовсюду приезжают — и мысли не было ни разу. А тут вдруг: это ты…

Мария молчала, пытаясь улыбаться. Соловьев все так же взволнованно и пристально разглядывал ее.

— Маша… — произнес он мягким, прежним своим голосом. — Рад тебя видеть до бесконечности! Ты не представляешь как… Ты днем после дежурства отдохнешь, вечером к Ефимовой приходи, хорошо? Я ждать буду, обязательно приходи. Так хочу поговорить, расспросить…

Он улыбнулся, прежним жестом чиркнул ладонью по шее — вот так надо, мол, — и вышел.

— Знакомы раньше были? — спросила с интересом Шура.

— Еще со школы, — отвечала Мария. — Я не узнала его, изменился очень…

— Еще бы… Это сколько же лет прошло?

Ефимову Мария посетила в первый же день, как стала выходить из дома после болезни. Посмотрела, все ли ящики с книгами и вещами пришли, вытащила теплую одежду и обувь. В комнате Софьи Павловны стоял нежилой беспорядок: кровать, наспех заброшенная одеялом, на столе, застеленном старой облезлой клеенкой, прорванной на углах, — грязная кружка, обломанная буханка хлеба. Кровать, стол и тумбочка со шкафом были явно казенные, вафельное застиранное полотенце, перекинутое через железную спинку койки, тоже было казенным, с черной квадратной печатью на уголке.

Мария тогда подумала, что, оказывается, какая-то часть человечества по-прежнему кочевники, не обременяющие себя излишними вещами, не обращающие внимание, где и каково их временное пристанище, кто оказался рядом, не распаковывающие до конца чемоданов. Протрубила труба — снялся мгновенно, двинулся дальше… Ей показалось трогательным и симпатичным такое небрежение. Привыкла, что даже у одиноких дам — были среди их с Александром знакомых и такие — в отдельных квартирках царит богатая лакированная чистота, в шкафах обязательный хрусталь, на полу паласы и ковры, в ванных — редкий кафель, бутылочки с шампунями, лосьонами, в мыльницах зарубежное мыло… Не то чтобы она была против немецкого мыла, финской туалетной бумаги, французских духов и шампуней — все эти приятные удобные мелочи она давно уже освоила радостно, вознаграждая себя за голодную оборванную юность, за вшей, водившихся во время войны (из-за отсутствия этого самого мыла!). Она просто слышала в себе раздраженное сопротивление против того, чтобы охотиться в ущерб свободному времени и, что греха таить, работе за этими шампунями, мылами, хрусталем. Если пошел и купил, не напрягая эмоций, — прекрасно! Но как цель бытия — извините. Тогда руки можно мыть хоть простым мылом, голову — яичным желтком или хлебным мякишем, а пить и есть на любой посуде. Не смертельно.

Софья Павловна перехватила их с Шурой у вахты, отправлявшейся в поселок, сунула ключ:

— Приходи, как поспишь. Меня не будет, дожидайся. Может, поесть чего-нибудь приготовишь? Нет — вместе ужин сообразим…

Дома были на этот раз все. Соседки работали во вторую смену, Лина готовилась к поступлению в техникум: скоро должны были начаться приемные экзамены на подготовительные курсы. Женька опять выпивала с кавалером на кухне, отругиваясь от совестившей ее Марии Ивановны.

— Вот и отдохни после дежурства! — раздраженно сказала Шура, раздав по подзатыльнику начавшим капризничать ребятишкам. — Нет, Мария, ищите частную! Одинокую-то пустят, это с ребятишками не хотят никто. Хоть уезжай куда прямо…

— Мария! — воинственно произнесла Анастасия Филипповна. — И ты, Александра! Ну-ка попроверьте свое имущество! Почистила нас Нинка, сучка курносая. Некому, кроме как ей. И с концами. Стали глядеть ее чемодан — нету!

Нинка, забежав, очевидно, в общежитие за вещами, перед тем как исчезнуть навсегда, увезла у Марии Ивановны давно купленную («но совсем хорошую!») чернобурку; песцовую шапку и шерстяное платье у Анастасии Филипповны; японский парик у Лины. У Шуры она не взяла ничего: дома были ребятишки и видели, как она все это быстро бросала в чемодан. У Марии она прихватила ту самую батистовую рубашечку и туфли, а заодно и новую шерстяную кофту. В общем, за нее можно было не беспокоиться: на дорогу и на первые дни бегства она себя обеспечила…

— В милицию будем заявлять? — наступала Анастасия Филипповна на Марию. — Или так спустим? Пущай, мол, ворует, пока за серьезное срок не закатают?

— Как вы, так и я, — отвечала Мария. — Я, бабы, спать лягу. Устала…

Легла и заснула, несмотря на шум. Слышала сквозь сон, как старухи привели комендантшу, та сходила за милиционером. Через какое-то время ее разбудили, чтобы она подтвердила, что у ней пропало. Она подтвердила.

— Мария, — сказала Шура, которая либо не ложилась, либо встала уже. — Не спите больше сейчас, лучше ночью нормально поспать. Дурь свалили, и ладно. Я по себе знаю: и так и так пробовала.

Милиционер, записав показания, ушел. Сказал, что объявят розыск и пропавшие вещи вернут. Мария поднялась, походила по комнате, ломая сон. Соседки собрались на работу, Шура, взяв ребятишек, пошла к мужу. Но дома все равно оставалась Лина, она, зажав уши, читала вслух учебник физики. Мария решила идти к Софье Павловне, хотя не было еще и трех часов. Но нетерпение гнало ее. Дорогой она завернула в магазин, купила продуктов на ужин.

Софья Павловна неожиданно оказалась дома. Торопливо прихлебывала из кружки холодный чай, ела из банки какие-то консервы.

— Не дали поспать? — догадалась она. — Ну, здесь поспи, возьми вон одеяло. — Знаю про малявку вашу, сказали старухи! От Валентининого гнева смылась. Она во гневе нехороша, точно… Ну, покемарь тут до вечера, только дождись непременно. Я в управление побежала. Майский план завалили — это уж как пить дать! Сейчас будем «объективные причины» отыскивать… — Окинула Марию каким-то новым, испытующим взглядом. — Рассказывал мне про вас Леонид Александрович еще в Братске, сто лет назад, но я вас другой воображала…

Она ушла, дожевывая на ходу.

Мария отправилась в чулан, наугад вскрыла ящик с книгами. Там оказались подшивки старых, еще дореволюционных, журналов, она с детства любила их листать. На серьезное чтение ее в настоящий момент не хватило бы: «Я вас другой воображала…» Вынув подшивку «Новых иллюстраций» за 1910 год, Мария вернулась в комнату, настраивая себя на ленивое и уютное коротание нескольких часов в одиночестве.

Однако сидеть в запустенье и грязи не захотелось. Разыскала в чулане ведро с засохшей грязной тряпкой, вытрясла огрызки и окурки из тумбочки и из углов, вымыла с мылом и кипятком клеенку, потом дважды вымыла пол. Оказалось, что он крашен коричневой краской, по-видимому, не так уж и давно: краска лежала ровным, нигде не сбитым слоем. Заварила для пущего комфорта свежего чая, забралась с ногами на кровать. Ей очень хотелось обсудить с Софьей Павловной случившееся у Валентины. Уж она-то должна была все знать. Но с другой стороны: скажи — а, может, никто и не подозревает ничего — снова пойдет слух, виновницей которого — правда, не правда — опять будет она. Мария вздохнула, листанула, переломив посередине комплект с побуревшими, хрупкими, как пергамент, страницами. Поднялся и достиг ее лица древний теплый запах старых библиотек: хлебный дух сухой тлеющей книги…

Еще до всех ее историй с Леонидом, когда она только появилась в техотделе механосборочного, к ней подошла комсорг цеха Нина Вещикова и спросила, как Мария посмотрит на то, если они ее будут рекомендовать в члены цехового комитета комсомола. Задохнувшись от важности и радости, Мария, конечно, согласилась.

И вот как раз в те дни, когда подошел к концу их счастливый месяц с Леонидом, Нина Вещикова опять разыскала Марию. Увидев приближавшегося к ней комсорга, Мария похолодела: «Узнали, будут разбирать на комитете!..» Но оказывается, Нина пришла с известием, что в пятницу отчетно-выборное собрание. У Марии от радости задрожали ноги, отпустило: не узнали!