Леонид, выслушав ее рассказ, кивнул одобряюще: «Тебе жить, Маша, ты молодая… Да и за ум браться пора». Почему-то последние дни между ними как бы холодок пробежал. Видно, инстинктивно готовились оба, защищаясь от грядущей боли.

Они долго лежали молча, думая о том, что свершится завтра, и не решались заговорить об этом. Леонид первый нарушил молчание: «Все. Отлюбились, пора и честь знать. А то святые такому счастью позавидуют… Давно я с дружками у пивной не встречался…» — «Соскучился?» — Мария восприняла его насмешливо-равнодушный тон. «Соскучился — не соскучился, но всю жизнь так жить не будешь. Люди так не живут, на это сил ни у кого не хватит». — «На что на это?» — «На счастье. Я не думал, что такое бывает, спасибо, ты показала. Забулдыгам своим расскажу, как по театрам, да по концертам… да по кафе… похаживал… Ни фига не поверят… Небось думают, меня на Каначикову забрали. Или посадили за что».

Мария молчала, представив вдруг пораженно, откуда к ней вынырнул этот парень и куда он опускается вновь. Весь этот месяц в хмельном несознании реальности она жила чем-то придуманным, ненастоящим, хотя вроде бы все происходило на самом деле. «Ну и ладно, — сказала она, зевнув для пущей убедительности. — Я тоже устала… Давай спать… Мне завтра надо голову свежую иметь…» Они и впрямь заснули, спали крепко, без сновидений, утром проснулись возбужденно-веселые, завтракая, хохотали беспричинно.

— А мне наплевать, а мне наплевать, а мне наплевать!.. — шла и вслух бормотала Мария в это утро. На нее даже оборачивались, но она не замечала, вернее, не обращала внимания. Счастье, нежность, единомыслие, единорадость — вот что отняла у нее судьба… Ну и что ж — наплевать! Спасибо, что было… Да нет, лучше бы ничего не было бы, наверное… Не знала б и не знала…

А Барылов, как выяснилось, ей был уже не нужен. Встретила возле проходной, вместе шли, разговаривая, до технологического корпуса. Спокойно и достойно разговаривали, сообщили друг другу, что им известно на сей момент из английского языка. Узнав, что сегодня перевыборы и ее кандидатуру будут выдвигать в комитет комсомола, он пожелал ей ни пуха ни пера и пожал руку. Месяц назад она бы умерла от счастья.

На собрании сначала было все как обычно. Кто-то спросил автобиографию, потом — какие она выполняет общественные поручения. На все вопросы Мария отвечала легко и с чистой совестью. Слышала она в себе какой-то подъем, словно вдруг она сделалась главной на локальном празднике, потому ощущала истовость и ответственность. Пожалуй, впервые в жизни обратилось на нее столько доброжелательного внимания. Она отвечала тоже искренне и пространно, но вдруг вспомнила про Леонида и стала как бы немножко хитрить, уводить в сторону, чтобы никто не мог догадаться, что ей надо задать вопрос, отвечая на который придется либо соврать, либо рассказать все.

И вот как раз в то мгновение, когда она, чуть отключившись, думала об этом, парень из отдела труда и зарплаты спросил: «Девушка, вы лучше расскажите, как занимались на рынке мошенничеством? Что вы людям голову морочите?..»

Ну что ж… И рассказала, себя не пожалела. Но героиней-совратительницей была, как и в откровенничании с Анкой, мифическая тетя Паша, у которой она легкомысленно назанимала денег. О, что тут поднялось, сколько красивых монологов пришлось выслушать…

Неподалеку от завода проходила окружная железная дорога. Мария, выйдя из дверей, направилась именно туда: публичное распятие, всеобщий позор, который будет, несомненно, длиться бесконечно… Жить с этим казалось невозможным. Сев на ржавые ледяные рельсы, она сгорбилась, дожидаясь поезда, равнодушно не слыша холода в своем подбитом рыбьим мехом пальтишке. Потом вдали возник и стал быстро приближаться белесый свет прожектора, дрогнули, ожив, рельсы — Мария вскочила и быстро пошла прочь. Опять у нее не хватило мужества принять смерть.

Домой она брела пешком, обреченно размышляя, что на завод ей теперь являться нельзя, недостанет сил глядеть в глаза людям, знающим о ее позоре. Эта мысль вовсе доконала Марию, отчаянье понесло ее. Лихорадочно пометавшись мыслью — куда? — она вспомнила Тамарку: ну конечно, есть только одна стезя для таких, как она! Уж Тамарка-то ее не осудит и не высмеет…

До Тамаркиной пивной она добралась во втором часу ночи, пивная была закрыта, Мария еле достучалась. Тамарка, сердито спросив «кто», вдруг обрадовалась, открыла, попросила подождать. Поставила перед Марией тарелку с бутербродами, стакан портвейна. Поколебавшись, Мария выпила портвейн, съела бутерброды — сразу разомкнулось что-то внутри, отпустило, осенило веселое равнодушие и желание назло всем пасть еще ниже.

Выслушала Тамарка Марию, похохатывая презрительно и высоко вздергивая полные плечи, желая, видимо, подчеркнуть свое небрежение к тому, что Мария рассказывает. Была она лет двадцати шести, яркая, начинающая полнеть, натуральная блондинка с очень свежим цветом лица, хотя в подглазьях уже лежали синячки.

«Фигня это все! — определила она, когда Мария замолчала. — Вот я, погляди? — Тамарка сняла грязноватый белый халат, оставшись в панбархатном, с яркими цветами, засаленном на животе и груди платье. — Работенка у меня не пыльная. Лаяться, правда, надо уметь, да я видела, как ты Варьку ведром по балде огрела, сумеешь. От мужиков здесь, Маша, отбою нет: образованные, необразованные, даже начальники есть. Сама выбираю! Молодая — и гуляю, и никто мне не указ… И ты погуляешь досыти, обещаю! Шмутья у меня — сама знаешь… Ну, уж не говорю, пожрать и выпить — этого не считаю. Чего еще надо, ты посуди?..»

Мария слушала, и казалось, на самом деле ничего не надо. Кивала согласно, расплываясь в хмельной улыбочке.

«Братика ты пошли! — продолжала Тамарка уже руководящим тоном. — Пусть Варька с ним канителится, ей рассчитывать не на что — старуха. Маша, я приглашаю тебя вместе встречать Новый год. Повеселимся до упаду, обещаю! Познакомлю тебя с одним богатым, оденет тебя, как кукленка, — он как раз худеньких и молоденьких обожает, — поставит тебя здесь, неподалеку, на точку. За месяц озолотеешь, я научу… Порядок, да? На Новый год платье я тебе свое дам, ушьешь в боках, и все. Туфли… У меня тридцать девятый… Да ну, бумаги напихаешь в носы! Договорились, дева? Ну и порядок. А ты — под поезд!..»

Но на другое утро Мария все же на работу пошла: велика была привычка к дисциплине, воспитанная бабушкой Марфой Константиновной. Однако держалась в техотделе так озлобленно-высокомерно, что при ней сослуживки о происшедшем помалкивали, хотя явно знали.

Мария теперь через день заходила после работы в пивную к Тамарке: разогнать накапливающиеся за сутки тяжкие мысли, убедить себя, что с Тамаркой ей весело и интересно. В пивной постоянно торчал какой-нибудь из многочисленных Тамаркиных ухажеров, она поила их пивом с воблой, а Марию кормила бутербродами с колбасой и красной икрой, поучала попутно: «Икру получаю четвертый сорт — залежалую, по девятнадцати рублей кило. Теплого пива влила — зернышки разбухнут, малосольная, — продаю первым сортом, уже сорок два рубля! Да многие мои мужики знают, а берут: нежней она, чем настоящий первый сорт… Ну, пиво в бочке доливаю, конечно, только воду надо подогреть… Потом ты кружку, когда наливаешь, ниже держи, поднесла резко к крану — и шапка!.. Что за пиво без пены, другой и пить не станет… Все секреты, дева, открою, не утаю… Саму учили…»

В воскресенье к Тамарке зашел мужчина лет сорока пяти. Седой, хмуроглазый, с худым отвислощеким лицом. На нем было темно-синее пальто с воротником из серой смушки и такой же пирожок на голове. Богаче и модней одеяние придумать было трудно. Он подал Тамарке сотенную, не взяв сдачи, сел за столиком в углу, потягивая пиво из особо вымытой кружки, лениво ковырял «селедку в шубе». «Это мой старик! — шепнула Тамарка Марии. — Я его тут принимаю. Поняла — нет?.. Я сейчас пивную закрою и…» Тамарка похабно подмигнула.

Мария шла домой заснеженными темными переулками, болезненно-грязно представляя себе Тамарку со «стариком». Убеждала себя, что ничего такого тут нет, что все это жизнь. Представляла своего «богатого» и себя… Тамарка обещала, что на Новый год тот придет с гарантией: он видел Марию, она вполне в его вкусе. Мария гадала, вспоминая, кто из Тамаркиных посетителей ее «богатый»? Цеплялась за него мыслями и надеждой: появится — и не надо будет ни о чем думать, ничего решать, жизнь потечет сама собой. И, главное, он даст ей «точку». На заводе стало невмоготу, словно вакуум какой-то окружил ее, с ней едва здоровались, с разговорами не подходил никто, она, впрочем, тоже ни к кому не лезла. Столкнулась опять у проходной с Барыловым, сжалась вся неприятно, не зная, что отвечать, если заговорит, но он скользнул равнодушным, невидящим взглядом и ушел вперед.