— Почему зря? — вспыхнула Мария. — Я ни о чем не жалею, Соня! «Молодостью не насладилась!» Нашла красавицу… Да мне и наслаждаться не с кем было, никто внимания не обращал. Хорошо придумала, куда с пользой время убивать, а то с тоски подохла бы.

Попала Софья в больное место… Довольно часто приходили ей, особенно в последние годы, обидные мысли: Александр, не прочитавший после школы и сотни книжек, не умеющий фразы построить ни на одном из европейских ходовых языков, средний специалист и невежда, — практически объехал весь мир, представляя фирму. Почему, за какие тайные достоинства? Умел весело поболтать и выпить в нужной компании, угодить и польстить вышестоящим, кому тонко, кому грубо — понимал, нюхом чувствовал, кому — как. И все сходило с рук, все грехи и грешки. Сошли и эти…

— Нашлись бы ухажеры, когда искала… Я про то, зачем было трудиться, языки зубрить, если ты говоришь — переводчики? Мертвый груз, лучше уж поспать всласть. В молодости спать обычно охота. — Спрашивала Софья Павловна наивно и жестоко, как некогда спрашивал Леонид. Курила, стряхивая пепел на мытый пол. Нарочно или машинально? Мария злилась. — Книжки — другое, конечно, дело… Телевидения нет и не будет здесь, горы высокие. Вечерок можно провести с хорошей книжкой, если время есть. А так… Кому, например, тут образованность свою доказывать?

Мария улыбнулась насильно, сбивая раздражение.

— Соня, я же тебе говорю: нигде и никому образованность теперь, в общем, неинтересна! Что тут, что еще где — какая разница, везде одинаково. Все понемногу нахватаны, все всё знают: информация прет отовсюду. Толпа без невежества, но и без образования, как, кажется, Герцен в свое время писал — сплоченная посредственность…

— Ишь ты, ишь ты! А ты, выходит, особенная? — язвительно вспыхнула Софья Павловна. — Чем ты от меня отличаешься, объясни, чем ты лучше? Для жизни? Посредственность — это я, да? Образованная, ты, выходит — лучше? Так?

— Тебя, наверное, Соня, я хуже… — искренне отвечала, немного подумав, Мария. — Во всяком случае, мне так кажется.

— Хуже? Ты всерьез? Почему? — Софья Павловна поглядела на нее с недоверием, потом улыбнулась: — Дурачье мы с тобой, занялись теоретическим разговором, раскипятились, словно молодые…

— Нет, я серьезно. Я себя тоже не считаю уж такой образованной. Вот бабушка моя — да… А я — так, знаю кое-что. А ты… Насколько мне кажется, в тебе обывателя нет. Ты вся в полете, в служении человечеству, и всегда такой была. Правильно? А у меня был, в общем, позорный кусок жизни. Поддалась общей моде, вернее общему азарту. Есть теперь азартное занятие: добывание дефицита… Деньги на это нужны громадные, ну, я левую работу начала домой брать. Читать, собой заниматься бросила. Света не видишь, допоздна чертишь, считаешь, пишешь! Красивые вещи — это яд, зараза… Конечно, приятно, если тебя красивые вещи окружают. Только обыватель и до них еще не дорос. Не помню, кто сказал: душа черной шерстью обросла… Это про обывателя. У меня тоже обрастать начала, вовремя судьба по башке трахнула, омываться пришлось… И отрезвела. Красивые вещи должны быть всюду и везде. Запросто, не дефицитно… Тогда в них есть смысл.

— Захотела! Чего у тебя случилось-то? — спросила Софья Павловна через паузу. — «Красивые вещи». Украла, что ли? Смухлевала чего?

Мария хмыкнула, пожала плечами, но не ответила. Не созрела она еще для исповеди кому бы то ни было…

Когда она вышла проводить Ефимову, на берегу накрытой туманом реки в сумерках белой ночи пылал высокий костер, мелькали тени. Мария постояла, привыкая к мысли, что вот это, экзотическое и прекрасное, теперь для нее надолго, а может быть, и на всю жизнь — не кадр на экране телевизора, а обыденность, быт, возвращение на столетие назад…

Перед утром она проснулась от тишины, от ставшего слышным шума текущей неподалеку большой воды, оттого что рассеянным белым светом лупило в маленькое оконце жидкое молочко северной утекающей ночи. Заткнула окно халатом, но все равно не спалось. Лежала, блаженствуя в тишине, мягкости — никогда не испытанной перинной мягкости ложа, в одиночестве.

Вдыхала кисловатый хлебный дух старого бревенчатого дома, перины, подушек, старых самостеганых одеял — чужой тревожащий запах, перебиваемый горько-медовым, тоже тревожащим, — свежего дерева стеллажей. Слышала шершавый, привычный, родной от книг. Книги слабо похрупывали переплетами, обминаясь, обживая место. Если замереть внимательно, становилась слышна ночная нереальная жизнь древнего человеческого жилья. Скрипели половицы, как бы под шагами, потрескивало дубовое, на шпунтах — в комоде, в столешнице, в лавках, словно бы отвечая неким прикосновениям. Ночью, в невероятной негородской тишине этой бревенчатой крепости, всякое приходило в голову, представлялась навязчиво недавняя драка, крики, жестокость, кровь.

Мария поднялась, сдернула с окошка халат, завернулась в него, поглядела на пустынную, замершую в бледном свечении предутра, улицу. Черные заборы, черные плахи лавочек, черные бревенчатые стены и глухо запечатанные оконца домов, погруженных в дремоту. Даже собаки не брехали, не тревожимые ничем.

Она напилась воды, села на лавку, разглядывая проступающие в сумерках очертания горницы, золотисто-ржаные бревенчатые стены, серые могучие плахи пола и потолка, коричневый, неколебимо-прочный остов самодельной деревянной кровати. Пожалела, что не курит, — хотя куда уж ей еще курить! — но перебила бы тогда сразу застоявшийся с испокон веков чужой дух горницы иным, пусть не своим, но ей принадлежащим.

Однако, хотя этот кисловато-хлебный непривычный запах тревожил Марию, был он, в общем, приятным, старым, как бы из детства. А вообще дышалось здесь куда легче, чем в блочной, промозгло-холодной пятиэтажке общежития. Присутствовало устоявшееся веками живое дыхание живых стен, особый климат древнего жилья. Когда люди покидают деревянное жилье, оно умирает, даже если стоит не сто пятьдесят, а всего десяток-полтора лет. Тлением смердят затянутые пылью и паутиной погасшие стены, рассыхаются, ходят под шагом незваного гостя доски полов, пожаром и бедой тянет из закопченного холодного зева печи. Жемчуг умирает, если его не носить, деревянное жилье умирает, если в нем не жить. Живи — и оно благодарно взаимодействует с человеческим организмом, с ежедневными подробностями людского быта, сливается в единое целое с чередой сменяющихся поколений. Примитивная стопка бревен, лежащая на лесоскладе, — сплоченная, связанная человеческими руками в некие ритуальные формы, именуемые ДОМ, ИЗБА, ЖИЛЬЕ, — обретает вдруг непостижимый таинственный смысл, свой особый дух, свидетельствующий о ЖИВУЩИХ В ДОМЕ.

Мария никогда не задумывалась о ДУХЕ ЖИЛЬЯ, живя в каменном особняке с бабушкой или в кирпичном хорошем доме довоенной постройки у Александра, тем более в каркасно-засыпной развалюхе на Кочновке. Не задумывалась, посещая блочные дома, где одна жилая ячейка климатом, запахами, атмосферой напоминала другую, разнясь лишь количеством и дороговизной мебели. Нет ничего неприглядней, чем запущенная квартира в каменном, тем паче блочном доме, оскорбляющая глаз и душу. Старое потемневшее дерево бревенчатых стен жилой избы всегда опрятно, всегда вызывает добрые мысли — это прикосновение к вечному, к истокам твоего РОДА.

Марии сделалось жаль испорченного штукатуркой интерьера столовой и прихожей. «Там у нас по-городскому, — с гордостью оказала Валентина, — а здесь по-деревенски. Ну, мы поштукатурим, время будет…» Мода пришла с телеэкранов — «по-городскому» — дурацкая мода… Для России, тем более для Сибири, не придумаешь жилища лучше, нарядней, здоровей. Мария потрогала ладонью шелково-шершавый бок бревна. Переводим золотые леса, тайгу на опалубку для бетона, на крепежник для шахт, на шпалы, на одноразовую упаковку станков, бутылок, холодильников — всего, чего угодно, вместо того чтобы использовать заменители. Дерево пока дешевле всего у нас. Нет чтобы строить красивые деревянные коттеджи со всеми удобствами, хотя бы здесь, в Сибири.

Она снова легла: был четвертый час утра. Лежала, иногда задремывая, но тут же просыпаясь. Думала.