Почему-то самыми любимыми сказками народов всегда были сказки о скатерти-самобранке или чудесном горшке, извергающем даровую кашу, или о печке, повинующейся причудам лентяя-лежебоки. Даже трудяга-хлопотунья бабушка тешила Марию рассказами о роботах, которые — время придет — будут исполнять за человека всю неприятную грязную работу. О кнопке: нажал, и автомат без малейшего человеческого труда начнет выдавать необходимое. В колхозе, куда Мария подростком с другими учащимися техникума ездила на трудовую практику, работало от МТС два плохоньких трактора, что-то они делали, а остальное — пахали, боронили, косили, сажали и копали картошку, молотили зерно, копнили сено с помощью лошадей — колхозники и приезжие девчонки и ребята. Опять тогда Мария и подружки нереально-сладко мечтали об умных машинах, избавящих всех — придет скоро такое время! — от тяжкого, часто непосильного труда. О машинах, несущих с собой изобилие, благостность, отсутствие проблем…

С той поры миновало четверть века — и вот последние лет пять-шесть, по нескольку раз за сезон, Мария ездила во главе группы своих конструкторов в подшефный совхоз. Машинные дворы совхоза были забиты всяческой умной техникой: трактора, бульдозеры, разные комбайны, картофелекопалки, жатки, силосорезки, подборщики… Но сотни не приспособленных к деревенской работе неумех, получающих зарплату на предприятиях, пославших их, и оплату здесь, в совхозе, — это сколько же, если реально, картошка и свекла стоят? молоко? — толклись на полях с весны до поздней осени, принося немного пользы и много вреда. А желанная долгожданная техника? Работала вполсилы, выходила из строя, не успев окупить себя, потому что житель села, ныне севший в кабину трактора или комбайна, увы, бывает нетрезв, недобросовестен. Однако не хватает и таких, и такому рады все — от директора до бригадира, избавляются от такого, увы, лишь в крайнем случае. В одном месте избавились, в другом — тут же взяли… Потому что, как выяснилось, любая техника без человека — просто фигурная железка, зря мокнущая под дождем.

Почему так происходит? Где просчет? Кто промахнулся, чего-то недоучел, недодумал? Привычно считая, что живет неколебимо на Родящей и Кормящей всех Земле некий неприхотливый трудящийся монолит, которому все сойдет, который все стерпит, хотя по телевидению, «пришедшему в каждый дом», в кино, по радио долдонят, рекламируют — как славно, удобно, бездельно жить вне этой самой Родящей и Кормящей?..

И давно уже, вскоре после войны, правдами и неправдами поперли умные, инициативные, смекалистые, талантливые в то удобное, гарантированно оплачиваемое, гарантированно немноготрудно-сытое житье. Оставляя позади на земле тех, кто понеприхотливей, понераскачистей. Эти, оставшиеся, рожали детей, кои тоже делились на два клана: побойчей — улетали в обетованное, гарантированное, понеудалей — оставались там, где ни теплых сортиров, ни крана с горячей и холодной водой, ни батарей, нагревающих жилье с помощью невидимого доброго дяди. В пришедшем новом поколении, воспитанном на сказках о роботах и автоматах, на телефильмах о современной удобной жизни, проснулась обида на этот необязательный в наши дни, непроизводительный тяжелый труд. Обида, мешающая истовому служению Земле, всегда отличавшая ранее земледельца. Обида на Ускользнувших.

«Для чего рождается человек? — размышляла Мария в предутреннем полубдении. — В первую очередь, конечно, для того, чтобы в поте лица добывать себе пищу. И ничего в этом нет позорного, низкого: „пот лица“ при конкретном, а не фигуральном добывании пищи — это здоровый, сладостный пот, вознаграждаемый удовольствием при удаче. Главным Удовольствием… Конечно, „Не хлебом единым…“ Но прежде всего — Хлебом… Теперь я это знаю…»

В первую же весну, когда она сошлась с Александром, он с шутками и прибаутками повез ее на дачу. У матери Александра и тогда было истовое пристрастие: «свое». Без химудобрений, гербицидов, ядохимикатов — полезные, чистые овощи, ягоды, фрукты, картошка — свои! Все это в прежние времена выращивалось отцом Александра, военным в отставке, когда он умер, нанимались рабочие, но в последние годы труд этих рабочих сделался баснословно дорогим, участок мало-помалу приходил в запустение.

Мария благосклонно пощипала многолетний лучок и вылезшие из гряды красные скрученные листочки культурного щавеля, понюхала крокусы и примулы, которые, несмотря на неземную красоту, пахли просто весенней свежестью. Но когда ей дали понять, что от нее ожидаются подвиги на трудовом фронте с лопатой, она возмутилась, и они впервые поругались. «Нашел батрачку! — кричала Мария. — Я ведущий конструктор и на свою зарплату могу этой травки-муравки с рынка корзины носить! Землю я никогда не копала и копать не собираюсь! Мне всегда были отвратительны жены полковников в отставке с загорелыми плечами, торгующие на рынке личной клубникой!» Надо полагать, в те поры ее и невзлюбила «вдова полковника в отставке», мать Александра, надеявшаяся найти в немолодой жене сына не только даровую кухарку и уборщицу, но еще и садовую рабочую.

Сад на глазах погибал, огород зарастал бурьяном, смородину поразили клещ и махровость, малину забил чертополох, яблони вымерзли. Мария гордо говорила, что в природе она любит естественность, морковке и цветочкам предпочитает траву, на которой можно поваляться, не опасаясь на что-то наступить. Отпуска она проводила загорая вне участка, потому что обработанная некогда земля зарастает крапивой и лопухами, всякой колючкой, купалась в реке, собирала в лесу и на лугах цветы, которые ей тут же надоедали, потому что им надо было менять воду, выбрасывать отцветшие, с них сыпался мусор в виде засохших лепестков. Была она человеком глубоко городским, к природе относилась как дачница: природа должна служить для наслаждения и отдыха.

Но видно, наступает с возрастом момент, когда мозг начинает получать сигналы из генетической глубины Рода. А в глубине Рода у славян известно кто — Земледельцы.

Еще до этого стала Мария чувствовать голод травяно-овощной. И очевидно, голод этот одновременно с ней стали испытывать великое множество ее согорожан и согорожанок, потому что траву на рынке покупали теперь все, кто туда ходил, круглый год. И сделалась трава тоже почти недоступной по цене.

И вот тут она услышала зов Рода. Повинуясь ему, поехала на дачу, раскопала забурьяневший, запыреенный огород, засеяла всякой съедобной травой, посадила еще разную желанную мелочь. В течение лета уезжала на дачу с пятницы до понедельника, содержала грядки во вполне пристойном виде. И с весны до поздней осени одаривала она свое семейство и приятельниц-сослуживок вязанками той самой, свежайшей и дорогой, зелени… Выросли у нее в изобилии, без особых с ее стороны усилий, так как лето было теплым и дождливым, огурцы, кабачки, патиссоны… Но главное — Мария тогда познала счастье трудного общения с землей, державшее ее в хорошей форме все лето. Правда, под конец обошлось это общение достаточно дорого: согласно рекомендации «Вечерней Москвы», Мария решила сделать подзимние посадки. Копая грядки, надышалась земляной холодной сыри, и бронхит, осложненный пневмонией, одолел ее месяца на два. Тем не менее свое земледельческое лето Мария вспоминала с жадным удовольствием, всю зиму мечтала о весне, ждала, когда поспеет земля, даже успела до всех этих событий кое-что посадить…

Тогда-то она впервые наивно возмечтала, что, если бы Каждый Человек, как в некие непредставляемо древние времена, обработал невеликий кусок бросовой, забурьяненной, неудобной для машин земли… Ох, сколько изобильного свежего продукта положил бы этот Каждый на свой стол, избавляя государственные закрома от жрущих и жаждущих, требовательно разинутых ртов! Многие из ее сослуживцев, особенно те, что постарше, желали бы иметь кусочек земли, в виде хотя бы садового участка, но большинство и слышать об этом не хотело. Ясное дело, их не устраивали баснословные цены на рынке, тем не менее они считали себя достаточно избранными, чтобы «пачкаться» в земле и гнуть спину над грядкой. Это были Ускользнувшие… Ускользнувшие еще сотню или две сотни лет назад, предавшие предков-земледельцев.