Когда они, удобно расслабившись, принялись прихлебывать из кружек чаек, Мария, сдерживая себя, как бы небрежно поведала об идее покупки дома и предложила Шуре стать совладелицей. Рассчитывала она на бурную радость — как минимум. Но Шура настороженно прищурила голубенькие глаза в светлых ресницах, энергично затрясла головой:

— Да вы что, Мария Сергеевна! Где же я возьму такие деньги? Тысячу? Два раза переехать — все равно что один раз погореть! Ребятишки… а теперь вот Володя уже почти месяц бюллетенит; что он там получит — слезы! Нет, на меня не рассчитывайте, я не дура в такое предприятие влезть!

Мария даже вскочила, неприятно изумленная, не находя что сказать.

— И потом старый поселок все равно сносить будут. Это точно, это вы имейте в виду.

Шура, раскачиваясь на табуретке, почти враждебно следила, как Мария прошлась возбужденно раз-другой по небольшому свободному пространству диспетчерской палатки.

Розовокожее и белобровое, с тонкими бесцветными губами и тяжелым, точно чемодан, квадратным подбородком, лицо Шуры неприязненно замкнулось, сухокожий лоб был наморщен. Не иначе, она решила, что Мария желает провести ее, втягивает в темную, выгодную лишь ей аферу.

— Старухам тогда предложу… — растерянно начала размышлять вслух Мария. — Одной-то велик дом, да и страшно. Я большой дом хочу купить. Если, конечно, кто-то продаст.

— Зачем вам старая хоромина? Вам через годик-другой в нормальном городском доме комнату дадут. Тем более начальник знакомый — может, и раньше!

В последнюю фразу Шура вложила какой-то особый смысл, но Мария не стала вдумываться, переживая крушение овладевшей уже ею мечты.

— Да ну эти блочные сырые коробки! — отмахнулась она, хотя недавно, когда лежала, выздоравливая, мечтала как раз о крохотной, пусть однокомнатной, квартире в цивилизованном здании со всеми удобствами. — Тут я одну ночь только проспала, просто возродилась, влюбилась! Так захотелось всегда жить в таком доме! Снесут?.. Не захочешь ехать, так перенесут небось куда-нибудь в зону отдыха. И потом, пусть три года, да наши! Огород можно посадить, зелень всякую, огурчики… Неужто тебя не соблазняет?

Шура опять замахала руками:

— Огород! Я лучше век этих огурчиков есть не буду! Мне этот огород с детства еще остобрыдл. То копай, то поли, то поливай. Вы этого не нюхали…

— Нюхала! И очень нравится.

— Ну, дело хозяйское. А я из-за огорода да из-за скотины учиться не смогла. Вы институт окончили…

— И работаю оператором! — съязвила Мария. — А ты, без института, — диспетчером!

— Ненадолго. С высшим образованием-то! Обглядитесь — да наверх! Если ничто не помешает… — Шура опять как-то странно взглянула на Марию и продолжала жаловаться на тяжелое детство.

— Мама умерла, младше меня четверо. Я как раз семилетку окончила, способности у меня все учителя находили! Ну, а отец не пустил в восьмой: ребятишки в уходе нуждаются, потом — дом, скотина, и кормить тебя я не намерен! Год дома побатрачила, думаю, теперь я на тетрадки заработала? Опять — нет… Ну, тут подвернулся один, я и ушла к нему, отцу назло. Семнадцать мне было. Девочка-то от него у меня… Отцу жениться пришлось, вдова одна давно под него клинья подбивала, а хозяйство-то у нас крепкое. Мы с моим нерасписанные жили: несовершеннолетняя, а отец согласие не давал. Месяц всего прожили, тут мой с дружками пивной ларек по пьянке обчистил, дали им срок. Вот и пожила замужем, позору-то! Поселок небольшой, на виду все… Я в Новокузнецк уехала, там швеей в ателье устроилась. За Володю замуж вышла, он девочку усыновил. Выпустили того через два года, а он — на́-поди! — разыскал меня. Я ему: «Я замужем, не хочу с тобой жить». Он ножом грозит, люблю, мол, и девочка моя… Я убежала, Володе боюсь сказать, отравиться хотела. В ателье пришла, а женщины говорят: из-за всякого урки травиться! Скажи, мол, мужу, разве можно это скрывать? Сказала. Володя говорит: «Давай завербуемся? Жилья нет, снимаем, город не нравится. И урка этот тебя не оставит, раз грозится. Не буду ж я с тобой везде ходить». Собрались и сюда уехали…

Мария никак не отнеслась к Шуриному рассказу, села снова и молча стала пить чай. Еще полгода назад она, наверное, восприняла бы жалобы сочувственно, а сейчас раздраженно и язвительно перебирала в мыслях жалкие Шурины фразы: «год побатрачила», «мама умерла, четверо ребятишек младше», «на тетрадки не заработала…» Марииной ровеснице и в голову бы не пришло, что кто-то еще должен выращивать младших сестренок и братишек после смерти матери, кто-то еще должен хлопотать по хозяйству! Набаловала мать, следуя моде времени, старшую дочь, не заставляла по дому работать: пусть, мол, учится, раз способная!.. Вот и плата. А зачем, допустим, Шуре высшее образование? Почему у всех должно быть высшее образование? Чтобы, вырвавшись от земли и скотины в «чистое» житье, со спокойной совестью полубездельничать в одной из бесчисленных контор? А за тот месяц, что Мария живет вместе с Шурой, ни у ней, ни у ребятишек книжки не видела в руках. И ерунда, что некогда, — всем теперь некогда! Хотела бы — нашла время. Значит, высшее ни к чему, если нет к образованию нутряной тяги. Самый бы раз дома отцу помогать и в совхозе работать.

Сердясь на Шуру за разрушенную мечту, Мария снова взялась за сводку, продолжая проставлять и подсчитывать фактический выход транспорта. За делом уходила из души черная волна раздражения, вспомнилось читанное не так давно, кажется, у Анатоля Франса: когда хочешь сделать людей одинаково добрыми, прекрасными и благородными, неизбежно приходишь к желанию убить их всех. Живой человек, даже самый прекрасный, все-таки далек от совершенства. Идеальные, «горячо любимые», если верить эпитафиям, увы, пока заселили только кладбища. Из желания исправить человечество согласно своему идеалу родилась некогда инквизиция и религиозные войны. И главный, давным-давно поразивший парадокс: машина доктора Гильотена, развязавшая руки террору, родилась по первоначальной идее из самых человеколюбивых соображений. Раньше казни производились обычным мечом, успех исполнения зависел от самообладания равно палача и его жертвы. Палачу не всегда удавалось обойтись одним ударом, казнь была трагедией, устрашавшей, ужасавшей зрителей. «Великая грешница» Мария Антуанетта, убравшая с шеи белокурые волосы и высокомерно улыбнувшаяся палачу, кладя голову на плаху…

Гильотина превратила казнь в пустую формальность, посему к ней стали прибегать чаще, чем прежде!

Так что, наверное, нечего злиться и дуться, пусть жизнь идет как ей идется, а каждый процветает таким, каким сам себя создал. Мария спросила обычным голосом, нарушая несколько напряженное молчание:

— Ты ведь комнату все равно хотела снимать? Я тридцать рублей Валентине буду платить в месяц. Хорошие деньги!

— С детьми небось и сорок спросили, отдала бы! Так никто сдавать не хочет, забогатели… — отозвалась быстренько Шура — видно, и у ней работала, прикидывая и отвергая разные варианты, мысль. — Это бы я все равно выкроила, Мария Сергеевна. Наврозь с мужем жить дорого и неудобно. Набалуется один-то…

— Ну вот, если я куплю дом, ты у меня станешь снимать?

Шура опять настороженно вскинула голову, сжала тонкие бледные губы.

— Да вы сначала купите… — произнесла она не сразу. — Посмотрим… Жильцов найдете, что вы заботитесь!

— Мне не жильцов, мне друзей надо, — сказала Мария как можно доброжелательней и улыбнулась. — Единомышленников…

— Найдутся… — Шура опять испытующе поглядела на нее, видно не решаясь задать какой-то вопрос, потом, покраснев всем своим розовокожим квадратным лицом, спросила: — Мария, не обижайтесь, но почему вы из Москвы уехали? Мне странно, я бы никогда не уехала. Одинокая, детей нет, деньги, вы говорите, большие имеете! Неужто удобно устроиться не смогли? В такую даль понесло?

— Тебя ведь понесло? У каждого свое…

— Я с семьей… И потом, я вам рассказала, как вышло.

— Ну, нашла бы на него управу! Однако уехали?

— Счастья и покоя ищем…

— Я тоже…

Шура опустила голову, снова стала считать на счетах количество заявленного бетона, потом выдавила из себя, не поднимая глаз:

— Старухи вчера сказали, вас за тунеядство из Москвы выселили…