Евгений Тарасович наконец разыскал и подал ей тетрадный лист в косую линейку: детским почерком с детскими ошибками было написано, что Мария Немчинова по месту жительства ведет развратный образ жизни, путается с женатым человеком, лишая детей отца, а у жены отбирает мужа…

«Я не хочу вникать в эту грязь, — сказал, сердито хмурясь, Евгений Тарасович. — Разбирать, докапываться, кто прав, кто виноват, — не мое это дело. Серьезного хватает. Вы пришли из конструкторского, так вот, если Барылов вас возьмет обратно, я заявлению ход давать не буду. Отвечу: уволилась, и все. Если нет… Советую уволиться. Хватит вашей базарной истории. Не знаю, прямо какой-то грязный шлейф за вами тянется… Молодая женщина, неглупая, так себя ведете…»

Барылов Марию обратно взял, определил в группу специального инструмента. Ей за этот год много пришлось заниматься инструментом, потому принялась она за дело уже сознательно, заинтересованно. Ею были довольны и непосредственный начальник, и начальник конструкторского бюро. Потекла ее жизнь дальше день за днем, год за годом: инструмент в металлообрабатывающей промышленности всегда оставался основной, живой проблемой…

Только Леонид через месяц после всех этих событий неожиданно собрался и уехал в Сибирь. Он подавал на развод с Варькой, но их не развели из-за детей, а Варька после суда, почувствовав свою силу, просто осатанела. «Не будет нам жизни здесь, Маша! — уговаривал он ее перед отъездом. — Замордуют, нервы истреплют. Не надоели тебе скандалы, крики, взгляды эти подлые? Видеть ее не могу больше, господи, как жил столько лет, не пойму… Клещука — впилась и кровь сосет!» Мария до последней минуты не верила, что он может уехать. Казалось самонадеянно: так любит, человеком возле нее стал — как уедет? Ну, уедет — вернется, не выдержит. Ошиблась. Уехал. Написал два письма со строительства Иркутской ГЭС, она, разобидевшись, не ответила. Он тоже замолчал…

Она задремала, и тут же зазвонил будильник: вчера, понадеявшись на крепкий сон на новом месте, поставила его часом раньше, чем необходимо было вставать. Однако поднялась легко, умывшись, быстро позавтракала на кухне. Валентина разрешила ей пользоваться холодильником и самодельной электроплиткой, чайник на ней закипал мгновенно. «Должны и местные выгоду иметь», — желчно прокомментировал Иван Степаныч вчерашнее восхищение Марии чудо-плиткой.

Было все еще рано торопиться на вахтовку, и Мария сидела, бездумно глядя в кухонное окошко, выходившее на зады. Глядела на открывшиеся от снега черные гряды усадьбы, на горы перегноя, громоздившиеся тут и там. Вчера она спросила Валентину, увидев эти гряды, что они сажают и вообще растет ли что в этих краях? Иван Степаныч гордо ответил, упредив равнодушно пожавшую плечами Валентину, что у них все свое: картошка, морковка, редиска, зеленый лук, а также огурцы и помидоры, которые они выращивают в парнике по-сибирски. Конечно, ежегодно много навозу закладывают в усадьбу, зато родит земля все и первосортно.

Теперь Мария глядела на эту едва проснувшуюся, но, оказывается, живую, щедро родящую землю с каким-то сладко-тревожным чувством. Какая-то надежда, свет какой-то вспыхивал в душе, что-то вроде бы помнимое с детства — хотя откуда в городском-то дитяти? — выходит, снова память Рода? Надежды Земледельца на добрый урожай? Память о сладостном единении с матерью-землей? Или просто оживала, просыпалась земля, и — согласно древнему обычаю, вместе с ней и сердце ждало начала новой жизни, новых свершений, потому что беды и горести должны были остаться позади, утечь в море с талой водой…

Сидела за чужим кухонным столом немолодая уже — хотя так быстро промелькивает теперь жизнь, что не успеваешь себя почувствовать старой — женщина с крашенными «под красное дерево», хорошо подстриженными волосами, с худым скуластым лицом и заметными морщинками на веках и в подглазьях. Она сидела, уперев подбородок в сцепленные пальцы длинных рук, смотрела в чужое окно светлыми глазами и улыбалась ходившим в ней надеждам. В московских конторах различного ранга похожих на нее женщин, вероятно, набрались бы тысячи и тысячи. Но она, как и каждая из них, для себя была единственной и неповторимой, ее всерьез заботило предстоящее, заботило продолжение собственной жизни и судьбы больше, чем все на свете.

В кухню вошел Ивам Степаныч, наблюдавший недолго за Марией из коридорчика.

— Задумались, Мария Сергевна? — окликнул негромко он. — Плохо спалось — рано встали? Вроде я слышал за стенкой у вас шум ночью — вставали?

— Побродила, — ответила Мария, улыбаясь. — Что-то не привыкла я еще к такому одиночеству и тишине. Все прислушивалась: тут хрупнет, здесь треснет… Привыкну. А вообще — хорошо…

— Ходят… — сказал серьезно Иван Степаныч, — я тоже не сплю ночами, все слушаю: ходят! Ночные мысли и тревоги плоть харчат хуже медведя… Я иконку вам поставлю, — продолжал он, — мне-то не помогает, — зла много позади. Про́клятые мы. А вы — что ж? Чистая небось душа…

— Я некрещеная, — отозвалась Мария. — И в бога не верю…

— Да теперь кто и верит, — согласился Ивам Степаныч. — Старухи и те комсомолками уже были, какая вера? А иконку я поставлю, если вы не против. Хорошая, старообрядческая еще…

Вернувшись на следующий день с дежурства, Мария увидела на комоде возле зеркала темную старую икону, был на ней изображен некто строгий с жестко поднятым у сердца двуперстием. В иконах Мария не понимала ничего, но убирать не стала. Пусть стоит. Тоже память Рода, надежды и чаяния собраны за века в этой почерневшей доске…

— Иван Степаныч, — спросила Мария, все так же завороженно глядя за окно на сырую черную плоть земли. — Не продает тут у вас кто из соседей дом? Такой же, как у вас? Я бы купила, я перед отъездом разное ненужное барахло распродала, у меня есть деньги. Тут ведь недороги, я думаю, дома?

— Не слыхал… — Иван Степаныч удивленно взглянул на нее. — Для чего вам дом? Живите у нас, вам это удобней будет. А придет время, вам в городском доме квартиру дадут, с удобствами. Этот-то дом ведь топить надо, дрова заготовлять, куда вам!.. Да и одной в доме… Неспокойно у нас стало, как бичи понаехали, — нельзя одной!

— А вы все-таки спросите, Иван Степаныч. Очень хочется… — Мария, как умела, обольстительно улыбнулась желтолицему, мудрому от болезни, точившей его, человеку. — Так мне захотелось, прямо сердце зашлось! У меня есть напарница с семьей. Вот бы и жили…

— Спрошу… Продают… Везде, я думаю, по личным обстоятельствам некоторые продают — как не продавать? — Иван Степаныч недоверчиво покачал головой. — Только я советую, живите у нас, и нам веселей. К тому же, я слыхал, сносить наш поселок будут…

— Это когда еще! Узнайте, ладно? — еще раз попросила Мария.

Иван Степаныч обещал.

Марию, обрадованную пришедшей удачной идеей, так и подмывало еще в вахтовке рассказать об этом Шуре. Но сдержалась, не хотелось обсуждать подробности при народе. Первые полтора часа, как заступили на дежурство, тоже было не до разговоров: середина недели, заказанная техника вышла почти вся, они регистрировали и направляли ее на участки. Затем наступила передышка, можно было вскипятить чайник, заварить чаю. Мария принесла цейлонского — московских еще запасов. Уралочка Шура тоже была чаевницей, так что обе довольно предвкушали заслуженный кайф.

Обдумывая дорогой свою вдруг осенившую ее идею, Мария прикинула уже, что стоит дом здесь никак не больше двух тысяч, а то и меньше. Эти деньги у ней были. Раньше чем через два-три года квартиру ей не дадут и старый поселок не снесут: людей куда-то селить надо? Значит, за это время добрая половина от этих двух тысяч у ней уйдет как оплата снимаемой комнаты. Даже с точки зрения практической — выгодно! Но это она себя просто уговаривала, утишая в себе радость и вспыхнувшее безумное желание стать полновластной владелицей вот такого огромного, каменной крепости, древнего дома, кусочка земли, способной рожать, давать радость от общения, единения с ней… И удачно, что в диспетчерской после суток дежурства два дня ты свободен — принадлежишь себе, делаешь то, что тебе мило и что угодно… Так прекрасно, что наверняка неисполнимо, несбыточно…