— Зря не позвал, я бы приехала… Ну, а у меня еще неинтересней, — отозвалась Мария. — И рассказать-то нечего. Ни рыбы… Ни Светланы… Одна ерунда и ежедневка…

Они оба замолчали, тесно, сочувственно касаясь друг друга плечами. Припоминая счастливо запах и тепло другого родного тела — единственное остающееся неизменным по прошествии лет. Соловьев вздохнул и поцеловал ее в висок, притиснул к себе сильней.

Мария по-девчоночьи вперла ему в бок локоть.

— Не глупи, Леонид.

— Что ли, не имею права? — неспокойно дохнул он, разглядывая близко ее лицо. Глаза его стали нежными, помутнели. — Ты моя жена.

— Невенчанная… — усмехнулась защитно Мария, удивленно слыша в себе забытое: волненье, память плоти. С Александром никогда ничего похожего у них не было: жили от рассудка, отправляли, так сказать, естественную надобность. Гадко, если вдуматься…

— Ну и что — невенчанная?

— Ничего… Слышишь, громыхает? Водовозка катит. Это один бич, хипарь, сообщил в диспетчерской, что ты, сидя тут, соображаешь, каким способом лучше с жизнью покончить. Теперь катит, чтобы узнать и разнести по стройке, как ты с ней покончил.

— Видел я его… — сказал Соловьев и опустил руку с плеча Марии. — Черт с ним, неужели ты обращаешь внимание?

— Обращаю, извини!

— Не бери в голову. Загорожу.

Водовозка прогрохотала мимо, разбрызгивая грязь с грунтовки, шоферюга, сияя зубами, высунулся едва не до пояса, посигналил, помахал рукой. Мария тоже сделала ручкой.

— Слушай, — спросила она, когда водовозка промчалась обратно. Они оба, внутренне сжавшись, ожидали этого — и расслабились, как бы свободно вздохнув. — Ведь есть же какая-то серьезная основа разногласий, не только первое впечатление? Не дети вы, в конце концов…

Соловьев снова обнял ее тесно и по-хозяйски, как бы привыкая, поцеловал в угол губ.

— Маша… — сказал он. — Этой же минуты я ждал столько лет! В начальники согласился: может, в газете фамилию прочтешь, удивишься…

— Удивилась, ей-богу… — Мария снова высвободилась. — Ленька, ты что, не хочешь со мной всерьез разговаривать? Тебе же войну объявили, а ты… У меня на этот счет соображения имеются, я помочь хочу…

Соловьев вздохнул, отодвинулся, положил на колени руки ладонями вверх, обдумывая что-то.

— Сладимся, не бери в голову, — сказал он после. — Учителем у меня Иван Иванович Наймушин был, они против него все мелочь пузатая! Я чикаться да мелкие склоки разводить не буду, как они рассчитывают. Не они меня ставили, не им меня снимать! «Серьезная основа…» — Он, хмыкнув, иронично глянул на нее. — До нас тут леспромхоз да охотничьи промхозы были — всех забот! Привыкли тихо жить, на золотой тайге да мягком золоте ордена зарабатывать. Руду нашли — горно-обогатительный десять лет лепили! Одинбург наш достраивал, Барков с тем умершим ныне дедом в паре хозяевал!.. Средства́ поразбазарили, особняков за счет ГОКа понастроили, сдали — до сих пор в недоделках ковыряются. Директор комбината акт о приемке подписал, — нажали, пообещали, обычная схема, — а теперь мается. Дворца культуры нет, бани нет, быткомбината нет… Первый, когда вопрос встал — кого, очень за Баркова был: свой кадр, знаешь, чего ждать. А тут им меня сунули! Он мне: ляпай, гони план, давай цифры, давай выполнение любой ценой, а там сочтемся… Но мне-то зачем липа? Я показываю такое выполнение, которое получается при теперешнем положении вещей… Это им не подходит. Промхозы и леспромхозы за сотню километров отсюда укатили в другой район, главное выполнение по району даем мы. Хоть показушные, но большие цифры нужны, привыкли по области список возглавлять! А я не желаю грудью чужие грехи прикрывать — не амбразура… Я, Маша, письмо в ЦК напишу, сочинял сейчас, сидел. Наймушин приучил нас не втравливаться в мышиную возню, жить по-крупному…

— …Утешили? — с ехидцей встретила ее Шура, когда Мария вернулась в диспетчерскую.

— А ты думала! — Мария зло и весело выдержала Шурин проницательно-осуждающий взгляд. — Я не как вы тут — переметные сумы! Я за своего, кочновского, мужика всем глотки перерву! А то нюхают, откуда ветер дует, туда и хвостом виляют. Глядите, друзья, себя не перехитрите, не промахнитесь. Я вам покажу тунеядку! Развели, понимаешь, сплетню на пустом месте…

Как и следовало ожидать, Мариино кочновское красноречие произвело на Шуру, как в свое время на Варьку, хорошее впечатление. Остальные восемнадцать часов дежурства прошли, можно сказать, в обстановке полного взаимопонимания…