Глава третья
Уже полмесяца не было ни единого дождя, небо на северо-востоке заволокло точно грозовым облаком, никогда не пропадавшим: там горела тайга. Если ветер менялся, в поселке слабо пахло дымом. На площадке запах слышался сильней. Стояла жара.
На маленькой клубной сцене — клуб остался еще от леспромхоза, новый построить так и не удосужились, его даже в титульном списке ближайших работ не значилось — за столом, традиционно покрытым красным кумачовым полотнищем, сидели, изнывая от духоты, начальники АТХ,[1] АТП,[2] ПАТП.[3] Председательствовал начальник управления механизации строительства Кучерявый. Сырой, несоразмерно крупный мужчина с большим старым лицом, с лысой головой яйцевидной формы. Был он, как знала теперь Мария, еще из тех, «золотых», старых кадров.
В зале было парко, окна распахнуты, но тянуло дымом и той же духотой тяжелой. Рядом с Кучерявым расположились по одну сторону секретарь парткома стройки, по другую — второй секретарь райкома. Мария с любопытством следила за реакцией второго: выступали механизаторы хлестко. Но на его лице никаких сильных эмоций не отражалось, сидел он спокойно, откинувшись на спинку стула, выкатив большой живот, обтянутый светлой тенниской с темными пятнами от пота, вытирал пот со лба смятым платком. И лицо, и бритый наголо череп уже успели багрово загореть, что, в общем, склоняло к мысли: похаживает, наверное, человек по подшефным промышленным объектам пешком… Мария думала об этом, потому что пыталась представить, как отнесется второй к ее выступлению: союзника тайно и наивно желалось. Судя по внешности, был он либо якут, либо бурят, — Мария не слишком еще разбиралась в местных антропологических тонкостях, — имя и фамилия у него были русские: Клементий Ильич Беляев.
Механизаторы выступали без бумажек, с завидной свободой, Мария, памятуя многолетний опыт заводских совещаний, определила для себя эти непривычные выступления словом «нахально». Видимо, подоплекой, осознаваемой или нет, было желание выступавших предвосхитить, ослабить обвинения, справедливые претензии, которые любой из сидящих в президиуме мог предъявить к ним самим. К тому же выступавшим нечего особенно было опасаться и терять: такие, даже лучшие, условия они найдут на любой мало-мальски крупной сибирской стройке, а на стройках механизаторы по-прежнему на вес золота.
Каждый из выступавших с должным темпераментом раскрывал «вопиющие» безобразия, выдумывать которые не приходилось, — все соответствовало истине. Это даже Мария, пробывшая тут полтора месяца, понимала. Казалось, все произносимое должно было потрясти присутствовавших, прозвучать как призыв к немедленному действию, вызвать благородный гнев. Но и те, кто сидел на сцене, и те, кто сидел в зале, слушали почти равнодушно, томясь, главным образом, от жары и духоты. Отчасти это объяснялось тем, что все, в том числе и Мария, знали про выступавших и сидящих в зале кое-что еще, столь же серьезное и недопустимое, сводящее на нет впечатление от произносимых гневных слов. Похоже было, что присутствующие играют в старую детскую игру во мнения: слова нелицеприятны и вроде бы всерьез, но каждый помнит, что это понарошку, — разойдутся, и жизнь пойдет как шла.
Рядом с Марией сидел недавно вышедший из больницы Володя, Шурин муж. У него действительно начался перитонит, операцию делали повторно, однако, как он выразился, «зажило, будто на собаке». Скоро он должен был приступить к работе. Работал Володя на строительстве комплекса в поселке, шофером панелевоза. Наверное, поэтому, да и по собственной, запечатленной на лице истовой добросовестности, в местных шоферских махинациях Володя не участвовал, «населению не помогал». Был он, как и Шура, невелик ростом, с круглой крупной головой, широкоплечий и с не по росту сильными кистями рук. Впрочем, надо полагать, всерьез ловчила и калымила не такая уж и большая часть механизаторов, но делали они это дерзко, активно, лезли в глаза, отбивая у других охоту работать честно и с должным напряжением.
Теперь Мария помнила в лицо многих, а кое-кого знала и по фамилии, Вот на сцену вылез выступать Харитоныч, тот самый немолодой шофер, который некогда, — Марии казалось, всю жизнь назад, — отвез ее в поликлинику. Был он неплохим мужиком, перебрав в воскресенье, он честно приезжал в диспетчерскую, винился: «Девчата, отметьте путевку, а я с вами сделаюсь посля, отработаю! Побурханили вчера с кумом, как бы до беды не доездить… Жарко, развезло, засну за рулем — и концы!» Трезвый он зато работал как зверь, делая вдвое больше ездок, чем другие машины на линии.
— …Со смены приходишь, в комнате восемь человек, кровать с кроватью впритык! — говорил Харитоныч, пытаясь своим сиплым голосом пронзить непокой и негромкое бурление зала. — Я, к примеру, с ночной вернулся, мне отдохнуть надо, другой на смену собирается, третий выспался, ему с шестнадцати на работу, он радио врубил! И отдохни тут… Рукой махнешь, пойдешь к куму… — Тут его слова покрыл довольный сочувственный гогот, долго не умолкавший. Харитоныч, не дожидаясь тишины, продолжал что-то говорить неслышное, когда зал успокоился, он уже заканчивал: — У начальства у всех квартиры да коттеджи, никто в таких условиях не живет. Вон Володя с панелевоза год уж, как приехал с семейством, а все поврозь живут… Нет общежитий для семейных и не строят…
Володя хмыкнул смущенно и нагнул голову, как бы прячась от общего внимания. На него действительно все посмотрели. «Один я, что ли?» — пробормотал он. Беляев пометил себе в блокноте. Марии был знаком этот прием, она раньше сама им иногда пользовалась на совещаниях в отделе: говорит человек, перечисляет беды и недостатки — запиши в блокнот. Даже если ничего невозможно сделать, появляется у выступавшего надежда: начальник записал, придет время и возможность — сделает. Еще старая вера в писаное слово: мол, писано пером — не вырубишь топором.
— И столовых не хватает. Очередя, и готовят скверно. Двенадцать часов баранку крутишь, да не пообедашь горячим, как пьяный качашьси! У меня все…
Зал опять довольно, понимающе гоготнул. Харитоныч, не смутившись, отвесил отдельный поклон президиуму, — был он на возрасте и начальство привычно уважал, — сошел с трибуны. На сцену вылез молодой парень неясной национальности, фамилия его была Телюшев. «Первый бич и калымщик», — определила его Шура, когда Мария начала в лицо различать механизаторов. Телюшев начал разливаться соловьем, убеждая начальство, что такие, как он, асы, горят на работе, а заработки тем не менее, желанного потолка не достигают.
— План, говорят, не выполняем, потому прогрессивку не плотют. А разберитесь — почему не выполняем? Людей не хватает! На одного человека выработка, загляните в ведомостя, — сто пятьдесят, сто семьдесят процентов!
Мария не удивилась бы, если бы Телюшев, который и соврет — не дорого возьмет, вдруг, оказался прав. Последнюю неделю она с головой залезла в цифры и факты, открыв для себя много интересного.
Телюшеву можно было, как объяснила по секрету Шура, дать любое задание, ежели, конечно, отметить путевку, что самосвал его неотлучно трудился на линии. Попросить привезти картошку, которая в поселковом магазине была дефицитом, а из семейских холодных погребов леваки привозили крупную, сухую, непроросшую. Или добыть свежей рыбы, мяса — тоже по доступной цене для «своих девчат». И наконец однажды Шура открыла Марии, что Телюшев свободно добывает и недорого продает «неучтенные» меха. Рыжих лис, песцов, куниц, баргузинских черных соболей. «По сто рублей! — восхищалась Шура. — У меня денег нет, а то бы взяла. Домой отвезти, продать, рублей сто, не меньше, имела бы навару! Вы думаете, тут местные в собольих шапках ходят и в воротниках, так по госцене куплены? Прямо уж! Вы весной прибыли, не видели, а зимой я нагляделась. Другая наглости наберется — на карманы соболишек пришивает! Заелись…»
Был Телюшев разбитной, обаятельный, современный малый, каких полно везде: длинноволосый, в драных джинсах и черной гипюровой рубахе, говорил, щедро употребляя жаргонные словечки, шутками-прибаутками. Мария тоже не могла на него сердиться, когда он буровил что-то, тыча путевой лист через барьерчик диспетчерской, вымаливая липу: «А я — что, я — ничего, другие вон что, и то ничего…» Умел он и выступить резво, пыль в глаза пустить начальству с трибуны…