— Палку бы на них хорошую! Или глотку луженую, — подыграла ему серьезно Мария, хотя мысли ее сейчас были вовсе не о бетоне.

— Не в глотке дело… — отозвался Соловьев. — Если бы от крика что-то строилось, осёл бы на Кавказе главным строителем был!

Мария засмеялась, оценив остроту. Соловьев тоже как-то невесело рассмеялся, долго, тоскуя глазами, поглядел на нее. Была Мария в зеленом тонком свитере с высоким воротником и в вельветовых коричневых брюках. Наряд шел ей, хотя здесь он гляделся, пожалуй, молодежным, не по возрасту. В Москве Мария два года носила эти брюки и свитер, не думая о возрасте. Здесь вообще она почти все время помнила, сколько ей лет, острей и ущербней, чем в Москве. Она не могла пока разобрать, почему так выходит, может быть, просто потому, что вокруг, главным образом, были, составляя массу, задающую тон, люди молодые — от двадцати пяти до сорока.

— Дай напиться, Маша, — сказал Соловьев прежним, домашним голосом, у Марии нежно заколотилось сердце. Она-то для себя уже поняла: любит не любит, но родной. Роднее нет и не будет…

— Холодного чаю дать? — спросила она.

— Дай… Нет, подогрей, я подожду… Горло у меня что-то…

Мария включила чайник, чувствуя, что он продолжает следить за ней теми же странно тоскующими глазами. Вспомнила, как и в тот раз, его плотью, точно и не забывала никогда. Стояла спиной к нему в полутьме палатки, боясь повернуться, потому что налились тяжко кровью лицо и грудь, отяжелели. Боялась и желала, чтобы он сейчас подошел.

— Как ты? Вошла в курс дела? — спросил Соловьев.

— Вхожу помаленьку…

— Давай. Через неделю будет приказ, главным диспетчером тебя назначу…

— Шутишь, я надеюсь? — Мария обернулась.

— А кого? — ответил Соловьев вопросом на вопрос. — Некого, Маша. А на тебя я надеюсь. Не хуже ты, чем филон-покойник, с делом сладишься! Он таксатором в леспромхозе работал, Барков его на главного сразу поставил. Видно, банькой угодил, баню ему хорошую с деверем срубили. Чего он петрил в диспетчерских делах? Да ничего! И ничего не делал. Не отказывайся… — попросил он опять по-домашнему, негромким голосом. — Очень будет трудно — придумаем что-нибудь тогда. А я надеюсь, справишься… Барков в отпуске, палки в колеса вставлять не будет. У него небось опять свой кадр на это место…

Он поднялся, постоял, словно бы решаясь на что-то, но повернулся и направился к выходу.

— Чаю? — окликнула Мария, слыша, что ей жаль, что он уходит, не сказав и не сделав того, чего, конечно, не надо было ни говорить, ни делать.

— Да… Позабыл… — Соловьев шагнул назад к ней, обнял, коротко притиснув к себе, зарывшись лицом в ее волосы на затылке, постоял, замерев, нежно гладя по плечам. — Господи, Маша… Не сердись ты на меня! Потерпи. Дольше терпели. Никак не решусь я… Есть одно препятствие серьезное…

Выпил быстро кружку сладкого крепкого чая и ушел.

Через неделю действительно был издан приказ о назначении Марии Немчиновой главным диспетчером строительства. А еще через пять дней взбешенный Соловьев орал на Марию, а Надя и Петр — это произошло в их дежурство — отводили глаза, поеживаясь. Когда кричит начальник, нечто схожее с трепетом идет по всем, особенно если этот начальник не часто позволяет себе повышать голос. Мария, во всяком случае, впервые видела Соловьева в таком состоянии.

Собственно, ЧП произошло в дежурство Шуры и Лины, которую Шура уговорила незадолго перед этим пойти к ней оператором, соблазнив двумя выходными. Ночью не работал на линии ни один бетоновоз, бригада Валентины, надеявшаяся закончить подколенники для сдачи, прокуковала без бетона.

— Найдите же способ, чтобы механизаторы слушали ваши указания! — орал Соловьев. — Вы не дама-регулировщица на перекрестке дорог, вы главный диспетчер! Пора осознать себя по-хозяйски! Разработайте систему, чтобы диспетчерский штамп получил силу рубля для механизаторов! Иначе ваши диспетчера так и будут оставаться дневными и ночными сторожами при палатке! Пошевелите мозгами и дайте мне на подпись любой приказ!

Пошаливать стали нервишки у и. о. начальника.

Перед этим Софья Павловна, забежав по пути с работы к Марии, возбужденно рассказала, что снова состоялось расширенное бюро, где «слушали» Соловьева, почти вынуждая его написать заявление об уходе. Держался Соловьев внешне спокойно, улыбался даже, потом попросил бумаги, начал что-то писать. Все сидят, переглядываются, кто доволен, кто сочувственно. Первый взял бумагу, прочел. «Это что?» — спрашивает. «Что видишь!..» Второй взял заявление, зачитал, а там: «Прошу укомплектовать надежными кадрами следующие должности — для чего вызвать из Братска того-то и того-то…»

Все это Мария держала в уме, когда слушала раздраженный рык Соловьева, понимала, что раздражается он еще из-за недоговоренности меж ними. Это знание помогло ей не вспылить. Схватив паузу, сказала негромко:

— Упреки ваши принимаю и обстоятельства учитываю. На будущее, Леонид Александрович, прошу на меня не кричать, если вы хотите, чтобы я продолжала работать. Тем более что я прекрасно помню ваш афоризм, относительно осла… Приказ я завтра положу вам на стол; мы с диспетчерами посоветовались и решили кое-какие резкие шаги все же предпринять…

Соловьев помолчал, багровея лицом и растирая костяшками пальцев раскрытый диспетчерский журнал.

— Извините… — выдавил наконец он. — Прошу по вторникам и четвергам в девять утра посещать оперативки в тресте. Ваше присутствие обязательно.

С сообщением о предстоящих нововведениях Мария и решилась явиться на совещание к механизаторам. О нем ей доложила Шура.

Приняла Шура назначение Марии молча, не осудив и не одобрив. Вроде бы теперь она даже старалась подсказывать ей кое-что дельное из своего годичного опыта.

На летучке, которую провела Мария с диспетчерами, Шура больше всех высказала неглупых приемлемых мыслей.

Марии показалось более эффектным с трибуны собрания поведать шоферам о мерах, которые они вводят для транспорта. Что приказ! Кто прочтет его на стене конторы, а кто и мимо пройдет. Для Марии в ее придумке главным был не столько материальный, сколько психологический нажим.

— …Гаражей на деле нет, и никто об этом не думает, ремонтироваться негде! — Это выступал молодой шофер, черноглазый и длинноносый, год как демобилизовавшийся из армии. С ним Мария однажды ночью покаталась по линии, пытаясь постичь подробности взаимодействия бетонного завода и шоферов с бетоновозов. — Запчастей нет, ремонтируешь, а рядом шофер стоит из другого АТХ, говорит, давай на бутылку, я тебе дам запчасть. А я ее лучше сам, бутылку, выпью, но работать-то надо?

Зал снова гоготнул, потом раздались выкрики:

— Чуть зазевался, машину раздели…

— На объектах тоже порядка нет, — продолжал выступавший. — Куда занарядили, приедешь с бетоном, не принимают. В другое место приедешь — тоже не принимают. В поселок на фундаменты либо на благоустройство везешь, там всегда примут, а бетон уже схватился по такой жаре — в канаву!.. За смену две ездки сделаешь, одни нервы…

Тут бы ей и выступить со своими предполагаемыми мероприятиями: мол, ваши интересы блюду! Но Кучерявый, точно записки и не было, сидел, астматически дыша, глядел в зал равнодушными измученными глазами. Мария снова послала записку, Кучерявый смял ее, едва взглянув. Больше записок никто не посылал, механизаторы, желая выступить, просто вставали и шли к трибуне. Наверное, поэтому запиской заинтересовался второй, достал из пепельницы, прочитал и, сказав что-то Кучерявому, кивнул энергично и коротко. Кучерявый, заколыхав полными плечами, начал сердито возражать, слышно было свистящую одышку, но Беляев опять коротко кивнул, хлопнув Кучерявого по локтю. Тогда тот недовольно вздернул плечи, встал, произнес полувопросительно:

— Слово просила главный диспетчер строительства Мария Немчинова? — Мария чуть помедлила, собираясь с духом. Кучерявый спросил с надеждой: — Нет такой?

— Есть!.. — отозвалась она.

Поднялась и, продираясь мимо охально зажимающих ее коленями шоферов, выбралась в проход и проследовала к трибуне. В зале на мгновение установилась любопытствующая тишина, затем пронесся гоготок жеребячий, послышались реплики. Механизаторы упражняли свое остроумие, оценивая ее одежду, внешность, возраст…